Ален Роб-Грийе (ему 66 лет) известен в России не только своими романами ("В лабиринте", "Проект революции в Нью-Йорке" и др.), но и фильмами (сценарий "В прошлом году в Мариенбаде", знаменитую картину по которому снял Ален Рене; "Трансъевропейский экспресс", "Рай и после"). Но прежде всего он культовая фигура 50-60-х, основатель школы "нового романа". До появления МишеляУэльбека (интервью с которым опубликовано во вчерашнем номере нашей газеты под заголовком "Мишель Уэльбек: Я не люблю работать") Роб-Грийе был одним из самых скандальных писателей Франции.

С АЛЕНОМ РОБ-ГРИЙЕ беседует ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА.

- Господин Роб-Грийе, как вы оцениваете сегодня "прекрасную эпоху" 50-60-х, ваши тогдашние идеи и поиски?

- Тогда я не отдавал себе отчета в том, что это было счастливое время. Мы только недавно вышли из войны, и в людях жили энергия, любопытство, жажда каких-то новых форм, смыслов - все то,что постепенно исчезло. Теперь некоторые говорят: для того, чтобы вновь наступила эпоха интеллектуализма, должна случиться война. Но лучше бы ее, конечно, не было. Это ведь будет очень страшная война. Атомная.

- Но и сейчас идет война. В Югославии.

- Нет, это локальная война. Это другое. Тогда-то весь мир перевернулся, все воевали, и все было разрушено. Германия была вруинах, американские бомбардировки уничтожили немалую часть Франции.

- Американские?

- Да. Через два дня после того, как ушли немцы, американцы сровняли с землей маленький город в Нормандии, рядом с которым я живу. По ошибке: они думали, что немцы могут вернуться, а туда, наоборот, только что вернулись местные жители. Все погибли. Так американцы ведут войны. Они полностью разбомбили и город, в котором я родился, Брест (это большой город), частично разбомбилиКанн. Но что поразительно: после столь разрушительной войны оказалось, что Париж не тронут, что центр Ленинграда, несмотря на блокаду, цел, что жизнь может продолжаться!

- И хочется начать сначала, по-новому, и это новое вы и ваши коллеги сумели найти?

- Это было не так ново, как казалось французской публике. Она восприняла это как нечто неслыханное лишь потому, что не читала Фолкнера, Джойса, Кафку, Борхеса. Клода Симона читали как нечто странное до тех пор, пока не прочли Фолкнера и не увидели в нем предшественника. А французская критика писала, что мы зачеркнули прошлое и начали с чистого листа. Что нас объединяло? Симон, Саррот, Беккет, Дюрас - мы продолжали определенную литературную традицию. Как можно было объяснить критикам, что литература изменилась, потому что изменился мир! Нас упрекали в том, что мы не пишем как Бальзак, с тем же успехом можно упрекать в этомДостоевского, Пруста, Камю. Но жаловаться тут трудно, поскольку именно благодаря этим разгромным статьям, где нас называли чуть ли не убийцами, мы и стали знаменитыми. Я считаю, что литература, появившаяся в середине шестидесятых, была революционнее того, что мы делали в пятидесятых, но скандалов с ней связано гораздо меньше, поскольку люди стали привыкать к мысли, что все меняется.

- Сегодня вы просто классик, и пишут о вас, вероятно, исключительно с пиететом?
- Что вы! Недавно со мной была часовая передача по телевидению, так после нее "Обсерватэр" разразился целой страницей оскорблений в мой адрес, как будто на дворе 50-й год. Но что важно: мы сформировали поколение. Ведь искусство формирует публику, а не наоборот. Я вспоминаю, как был в свою пору на конгрессе в Ленинграде, в котором участвовали и ваши молодые -Аксенов, Евтушенко - но в основном - ортодоксальные советские писатели. И вот одна такая писательница, не знаю ее имени, сказала в своем выступлении, что после выхода ее романа читатели были недовольны его концовкой и чем-то еще, в связи с чем она переписала роман согласно их пожеланиям. Это же абсурд! Что я делал в качестве руководителя издательства Les editions de minuit в течение тридцати лет? - Я давал авторам полную свободу. Большинство издателей стремятся нормализовать текст, убрать из него перехлесты, но я считаю, что не бывает искусства, не выходящего за рамки. Скажем, Маргерит Дюрас стала Дюрас именно тогда, когда начала публиковаться в моем издательстве, где она смогла писать с абсолютной свободой.

- В чем, по-вашему, принципиальная разница между вашей эпохой и сегодняшней?

- Главное сегодня - разочарование, как будто сама идея преобразования мира - литературой, политикой, искусством, мыслью -исчезла. Молодые писатели скромнее в замыслах. И еще - в сегодняшнем мире грустно. Грустно от воцарившегося общегоощущения, что ничего нельзя изменить.

- Читали ли вы Мишеля Уэльбека?

- Нет, поскольку не смог осилить "Элементарные частицы". Для меня это нечто из области социологии, а не литературы. Там нет материи текста, а лишь разного рода шокирующие суждения о жизни. И что характерно, если раньше, как я уже говорил, искусство формировало публику, то сейчас происходит обратное: искусство следует за запросами публики. А вы знакомы с Уэльбеком?

- Да, я переводила его стихи, беседовала с ним, вела его вечер в Москве.

- Интересно, о чем он говорит?

- О разочаровании, депрессии, страдании, сексуальной неудовлетворенности.

- Я знаю многих молодых писателей, и они все депрессивны, хотя, конечно, Уэльбек - крайний случай. В наше время была эйфория творчества. Страдание тоже, конечно, но не жалобность. Слава Уэльбека беспрецедентна, но когда я вижу его на экране телевизора, на фотографиях, он производит на меня впечатление крысы, загнанной в ловушку. А что касается секса, то еще Фрейд писал, что это область неудовлетворимого. Так что тут ничего нового нет. Знаете, я в своем возрасте чувствую в себе больше страсти, чем у наших молодых, я бесконечно путешествую, собираю людей, чтобы с ними говорить. Как Иисус Христос, которого я люблю и который во мне тоже воплотился. Я живу с энтузиазмом.

- А Уэльбек ненавидит Христа как нечто отжившее, и никакого другого источника энтузиазма он не нашел...