Мы сообщили нашим читателям в прошлом номере, что в начале сентября в Москве состоится Loveparade, колоссальный праздник молодежной культуры. Сотни тысяч людей пройдут под лозунгом «Присоединись к Республике Любви!» и под звуки техномузыки по улицам столицы.
«i» побеседовал с арт-директором этого мероприятия Сергеем Бугаевым, известным публике также как Африка. Это, можно сказать по праву, культовая фигура. Музыкант групп «Аквариум» и «Кино», ближайший сотрудник Сергея Курехина по «Поп-механике». Исполнитель главной роли в фильме «Асса», ознаменовавшем начало перестройки. Известный художник – его работы показывались на Биеннале в Венеции и Валенсии и на множестве важнейших музейных выставок в России и за рубежом.

ПОЗИТИВНЫЕ ВИРУСЫ
– Сергей, твой род деятельности объяснить не всегда просто. Либо – можно сказать, что ты один из первых в России «медиатических людей». И художник, и музыкант, и ди-джей, и киноартист, и журналист, и менеджер. Как бы ты сам себя определил?
– Если все, что ты перечислил, объединить в одно, получится общественный деятель. У нас, к сожалению, еще не сложились полноценные культурные организмы. Поэтому приходится одновременно делать много разных вещей. Но это не разрозненная деятельность, потому что это работа в контексте культуры. Это вроде вождения разных видов автомобилей по дорогам разной степени наезженности. Ничего оригинального в этом нет. К сожалению, я не занимаюсь ядерной физикой или квантовой механикой.
– Микологией, наукой о грибах, ты занималсяѕ Я имею в виду нашумевшую телепередачу, сделанную тобой вместе с Сергеем Курехиным, в которой мы всерьез доказывали, что Ленин был вовсе не человеком, а грибом. И многие поверили.
– Да, микология-мифология. Я бы это назвал твоими же словами, сказанными в одном из наших разговоров. Это запускание позитивных вирусов в общество. Это провоцирование общества на некоторые реакции. И наш эксперимент с Ленином-грибом доказал, что общество является живым организмом. Когда мы под руководством Сережи Курехина делали передачи про грибы, общество было другим и реагировало по-другому. Потом оно изменилось, его Пелевин удачно описал в «Поколении П». А потом оно снова изменилось. Но оно продолжает реагировать на запускание вирусов, на внешние образы. А внешние образы и есть приоритет деятелей культуры.
Другое дело, что к нам мало кто прислушивается в нашей стране. Вот и приходится взваливать на себя дополнительные полномочия. Это необходимо. Но я ведь занимаюсь не только общественной деятельностью. Некоторые вещи, которые я делаю, можно назвать, воспользовавшись буддистским термином, «шепотом на ухо». Не обо всем можно кричать во весь голос. Есть специальные вещи, ориентированные на узкий круг профессионалов. Так что это многоречевая, многоканальная деятельность. И сложность заключается в том, чтобы правильно распределять речевые потоки. В общем-то, это старая идея Маяковского: «разговор о поэзии с фининспектором». Разные слои общества понимают разные типы речевых конструкций.
– Но начиналось-то все, как я понимаю, в музыке, в рок—н-ролле. У тебя нет ностальгии по тем временам, по годам рок—н-ролльного героизма, по эпохе Курехина, Цоя, Майка Науменко? И откуда твое прозвище?
– Что долго рассказывать? Я родился и рос в Новороссийске. Подростком познакомился с музыкантами из «Аквариума», перебрался в Питер. Говорят, я был для «Аквариума» чем—то вроде «живого талисмана». И прозвище мне придумал Боря Гребенщиков. Он написал песню «Капитан Африка». Кличка прилипла ко мне, но «капитан» постепенно отсох. А та эпоха на самом деле была во многом сформирована людьми, которых ты назвал. Их нет, они уже в «небесной иерархии». Но приходится бороться за все те же принципы, которые отстаивали они. И память об этих людях, моих близких друзьях, дает мне энергию.
– В «Аквариуме» ты играл на барабанах, как положено негру?
– Да, потом был ударником в группе «Кино». А в курехинском «Оркестре поп-механики» уже чем угодно занимался. У нас в оркестре была линия на равенство всех живых существ. В концертах принимали участие не только люди – «Кино», «Аквариум», другие группы, Эдуард Хиль, джазисты, классические музыканты, художники – но и животные разных семейств. Курицы, лошади, кошки, собаки. Конечно, определенная ностальгия по тем временам у меня есть. Мы тогда имели дело с очень большими энергиями. Мы были под постоянным обстрелом всякого начальства, обвинявшего нас в том, что мы – враги родины. А потом оказалось, что как раз они и были врагами родины, предателями. А художники, музыканты, активные проводники западной идеологии, как выясняется, показывали реальные и позитивные пути развития.
Они понимали, что механизмы культуры дают возможность выхода из кризиса. И ностальгия у меня есть потому, что тогда все было несколько проще, чем теперь. Сейчас у культурного диалога более сложная гамма. Приходится использовать множество разных звуков, слов, фраз и цитат.

КАК АФРИКА КОРОЛЕВУ В РОССИЮ ПРИГЛАСИЛ

– Ты имеешь в виду, что все равно приходится бороться с тупостью истеблишмента?
– Последние десять-пятнадцать лет небольшой группе художников, писателей и музыкантов, так или иначе сумевших интегрироваться в мировой культурный процесс, приходится отдуваться за события, происходящие у нас в стране. Понимаешь, приезжаю куда-то – даже не в Нью-Йорк, туда много кто приезжает – а в более маленькие города, в Торонто либо в Хельсинки – и оказываюсь чуть ли не полномочным представителем России. Когда в какой-то город привозят выставку русского художника, это событие для местной прессы.

В отличие от нашей страны, на Западе именно культурные события являются информационным поводом для написания статей. Информационный повод – это не только теракты и катастрофы. И то, что мы бесплатно содействовали установлению международных контактов и продвижению культурного образа России, начальством осталось незамеченным. А Сергей Курехин именно этим и занимался многие годы. Он разъезжал по странам, знакомился с людьми. В последние годы у него выстроилась колоссальная репутация. В своей сфере он занял лидирующие позиции на мировом уровне. Он сумел заслужить любовь людей, которые за несколько лет до этого были его кумирами и во многом прообразами того, чем он занимался. Ведущие композиторы-авангардисты – Джон Кейдж, Филип Гласс, Джон Зорн, Брайан Ино – относились к нему с огромным уважением.
Такой пример – я готовлю свою выставку на Венецианской биеннале, в российском павильоне, и начинаются военные действия в Чечне. Естественно, хочу я того или нет, но мне приходится перед моими собеседниками отвечать за это. Или последний случай. Неделю назад открылась Биеннале в Валенсии, в которой я участвую.
Кстати, Валенсийская биеннале – это особая и интересная тема, во многом относящаяся к проблематике туризма. В Испании городские власти сейчас взяли курс на культурные программы. В Бильбао был построен фантастический музей Гуггенхейма, в Валенсии начали проводить Биеннале современного искусства. Город создает повод для приезда туристов. В маленькой Валенсии для Биеннале были построены здания, которым нет аналогов в мире. Впустили туда весь цвет мировой культуры. И концепцию Биеннале придумали замечательно: пригласили знаменитых режиссеров – Гринуэя, Кустурицу, Роберта Уилсона – и они сделали выставку приглашенных художников. В результате город вышел на первый план туристического бизнеса в Испании, заработал много денег. И так происходит не только в Испании, а во всех культурных странах. У нас этого пока нет. У нас война идет. Хотя Театральная олимпиада – это хороший признак. Может быть, это переломный момент.
А пока нам приходится осуществлять функции министерства иностранных дел. Так вот, открывается Биеннале в Валенсии. На инаугурацию приезжает королева Испании. Куратор выставки Бонито Олива водит ее по экспозиции. В какой-то момент она подошла к моей работе. У меня в Валенсии большая и довольно разнородная инсталляция, посвященная столетию Жака Лакана, то есть в конечном счете посвященная проблеме субъективного. Один из компонентов инсталляции – проекция фильма, снятого чеченскими боевиками, уничтожение колонны федералов. Меня представляют королеве. Сперва она страшно удивляется, что я говорю по-английски. Как будто я должен по-медвежьи рычать. «О, вы прекрасно говорите по-английски! Где же вы его выучили? – В советской школе, Ваше Величество. И вы знаете, в России ведь не только английский язык в школах учат, у нас много нобелевских лауреатов – Как интересно! А что это у вас такое?». Я ей объясняю: «Ваше Величество, это видео, снятое чеченскими боевиками, у нас там идет войнаѕ – А что, в Чечне еще идет война? – Да, говорю, там ежедневно гибнут люди. – Как печально, но у нас, вы знаете, тоже большая проблема с баскскими террористами». В общем, разговорились, я ей сказал, что у России и Испании точки соприкосновения не только по проблеме терроризма.
Выступил как первый заместитель министра иностранных делѕ И в заключение говорю: «Ваше Величество, приезжайте в Петербург, мы там с вами сможем продолжить нашу беседу в более спокойной обстановке – Да—да, конечно, с огромным удовольствием!» Ее уводят, а на меня набрасываются десятки журналистов и расспрашивают, о чем я так долго беседовал с королевой. Я рассказываю. На следующий день в газетах заголовки: «Ее Величество приняла предложение русского художника Африки посетить Россию».
Показательно и то, что в Валенсию, на очень важную выставку не удосужился выбраться никто из Москвы, ни из МИД, ни из Минкульта. И из нашего посольства я тоже никого не видел. Теперь я нахожусь в дурацкой ситуации. Королеву я пригласил, мне надо выходить на министерство иностранных дел, согласовывать всю протокольную часть приглашенияѕ Но не в этом дело. О чем идет речь? О том, что культура, и этого у нас не понимают, есть один из эффективнейших военных и политических механизмов нового поколения. Холодная война, закончившаяся поражением Советского Союза, на самом деле продолжается. И она будет продолжаться до полной победы той или иной идеологии, того или иного культурного арсенала. И один из методов ведения войны – это выставки, это культурные проекты. Посмотри, как сейчас действуют министерства иностранных дел Англии, Германии или Франции. При них имеются мощнейшие организации – Британский Совет, Институт Гете, Французская ассоциация художественного действия. Они продвигают культуру своих стран, причем обычно в очень прогрессивной, актуальной форме. У нас что-нибудь похожее есть? Нет. То есть мы заранее проигрываем очень важную составляющую «войны». Ведь речь-то идет не только о музеях – да, тут мы заметны, мы по миру катаем картины Малевича и Кандинского из Русского музея и Третьяковки. Речь идет не только об академических формах творчества. Область культуры – это и ее молодежные и уличные формы, и мода. Это тоже очень успешно используется в боевых действиях. В Советском Союзе имелась колоссальная машина для борьбы с идеологическими диверсиями, но она оказалась неэффективной. И Россия теперь является плацдармом для проведения экспериментов по отработке все новых и новых методов ведения идеологической войны.
– А ты, как я понимаю, являешься одним из важнейших агентов пятой колонны? Собираешься в Москве Loveparade провести. Не боишься, что тебя обвинят, что ты в Россию везешь всякую заразу вроде ядерных отходов?
– Да тут столько заразы, причем внутреннего производства! Ошибка демократов в том, что они за десять лет не догадались закрепить свои достижения в сфере экономических реформ при помощи формирования притягательного образа капитализма. У нас в стране официальным стилем до сих пор является соцреализм. Разница между церетелиевским «Петром» и памятником Сталину только в размере усов и в костюмировке. Ерунда какая-то. С одной стороны, все время говорится, что Россия после снятия «железного занавеса» стала частью мирового сообщества, а с другой стороны, мы превращаемся в заложников собственного прошлого. Ездим на Запад и тупо уверяем, что русская культура конкурентоспособна, что она ценна для мировой цивилизации.
– Оля Свиблова как—то очень верно заметила, что у России есть только два важных ресурса: природные запасы и современная культура. Причем, в отличие от нефти и газа, которые когда-нибудь выкачают, культура самовозобновляется.
– Чтобы она самовозобновлялась, надо ввести в действие механизмы, которые уже давно придуманы. Эти механизмы поддержки культуры более или менее прилично существуют во всех странах капитализма. У нас в стране уже безусловно построен капитализм, так давайте называть вещи своими именами. Я не хочу сказать, что надо копировать западные механизмы один в один. Да, у нас есть своя специфика. Я вот что хочу сказать: иконопись пришла в Россию из Византии, но здесь в XV – XVI веках достигла таких высот, на которые в Византии не поднималась. Речь идет о запуске мощного агрегата, который будет стимулировать появление культурных феноменов, как раз и являющихся неистощимыми источниками всевозможных доходов. В том числе материальных. Современное искусство сегодня, как известно, вполне конкурирует и с нефтяным, и с военным бизнесом. В него вовлечены миллиарды долларов. Посмотри каталоги аукционных домов вроде Sotheby’s – цены работ молодых художников исчисляется пятизначными цифрами. Россия в этом не участвует. Она не лоббирует своих художников, а это необходимо делать. Россия себя лоббирует по большей части на ярмарках вооружений. В результате талантливые люди культуры обычно оказываются на той стороне.
Часто горюют по поводу утечки мозгов из науки за рубеж. Да, это проблема. Но утечка мозгов из культуры – проблема не меньшая. Наш главный и известнейший художник Илья Кабаков живет в Соединенных Штатах. На выставках представляет Америку. Безусловно, после его смерти в его биографиях будет писаться, что он американский художник. Мы уже потеряли человека, у которого есть школа во всем мире. И в Лос-Анджелесе, и в Нью-Йорке, и в Берлине можно встретить художников, в своем творчестве ориентирующихся на него. Или Альфред Шнитке – он тоже в результате оказывается немецким композитором. Но с людьми, на правительственном уровне отвечающими за культурные процессы в России, на эти темы говорить очень трудно. До них не доходят эти простые вещи, о которых мы сейчас беседуем.

КУПИ ВОЙНУ!
– Сережа, а почему все-таки ты занялся организацией «Лавпарада»? Я к тому, что людям, о которых ты сейчас упомянул, эта затея должна казаться безусловно чуждой и вредной.
– Loveparade – это один из надводных кусочков огромного айсберга, который называется «технокультура». Она включает в себя не только электронную музыку, но и весь спектр отношений между человеком и компьютером. Это промежуточная среда, объединяющая два типа цивилизации. Старую цивилизацию, где существуют только люди, и будущую, в которой машины будут играть все большую роль. Поэтому использование наиболее шумной, звенящей, зудящей и отчасти провокационной части компьютерной культуры, техномузыки, совершенно осознанно. Loveparade, кроме того, может отчасти восполнить потребность в уличных шествиях. Как ни относиться к советским парадам и демонстрациям, людям они были нужны.
Так вот, мы просто решили не изобретать велосипед и обратились к людям, разработавшим успешнейший проект «Лавпарадов». Мне близка их идеология, их лозунги, призывающие к терпимости, к открытости, к любви. Нас заинтересовало то, что это не какой-то локальный проект – он успешно работает и в Европе, и в Латинской Америке, и в Азии. То есть он применим и для России.
– Я видел два «Лавпарада». В Берлине, кажется, в 91 году, тогда он еще был довольно скромным по сравнению с тем, что происходит сейчас, и два года назад в Цюрихе. Там было около семисот тысяч человек. Должен признаться, я плохо переношу толпу и не люблю техномузыку. Но меня поразило миролюбие участников. Эксцентричные, отвязные ребята – и никакой агрессии, никакого вандализма. У нас же, боюсь, «Лавпарад» может окончиться дракой и непредсказуемым поведением. Дело ведь еще в том, что у нас народ куда менее терпим, чем на Западе. У «Лавпарада» необоснованная репутация сборища маргиналов и «пидарасов». Ты не опасаешься, что «Лавпарад» в Москве может спровоцировать всевозможных фашизоидов, скинхедов и фанатов на агрессию? Да и поведение милиции прогнозировать трудно.
– Сперва о «пидарасах». Участники «Лавпарадов» во всем мире – это в основном умная, интеллигентная молодежь. Студенты. Те, кто через пять-десять лет станут определять развитие своих стран. Количество гомосексуалистов и наркоманов среди них на тысячу, поверь, ровно такое же, как в казарме, в парламенте или в страховой компании. Дальше: наркомания – это зло. Безусловно. Особенно в лице торговцев наркотиками. Гомосексуализм? Если только речь не идет о совращении малолетних или о насильственных действиях, я не могу себе позволить сказать, что гомосексуалист, любящий и уважающий свою половину, чем—то хуже мужа или жены в «нормальной» паре.
Конечно, «Лавпарад» – индикатор толерантности общества. Нам важно уяснить, готово ли наше общество к миролюбивому поведению. Да, мы опасаемся агрессии, но надеемся, что лозунги «Лавпарада», призывающие к позитивному отношению к людям, естественны и для наших соотечественников. Но избавиться от ксенофобии и внутренней агрессии, не прибегая к оригинальным разработкам, невозможно. Готовя «Лавпарад», мы тщательно консультируемся с психологами и психиатрами. Нам приходится решать большой спектр проблем, стоящих перед молодежью в России. Агрессия накапливается не потому, что россияне такие плохие, или потому, что мы сюда везем какую-то злобную техномузыку. Агрессия накапливается, потому что идет война. Сообщениями о ней во всех СМИ нас кормят каждый день, причем трактуется эта война очень односторонне. Эта война рекламируется. А это ведет к повышению внутренней агрессии в обществе.
– Я до сих пор помню впечатление, которое на меня, тогда еще подростка, произвел документальный фильм о марше ветеранов вьетнамской войны в Вашингтоне в 68 году. Они бросали свои награды через забор на лужайку Белого дома. Я с трудом представляю, чтобы наши афганские или чеченские ветераны повели себя так же.
– Ты затронул очень важную проблему. Это проблема отсутствия пассионарной этической энергии, отсутствия необходимости в нашем обществе прямого этического высказывания. Мы говорили о ностальгии по былым временам. Я не идеализирую наше поколение, но мы чувствовали необходимость высказаться против того, что творилось вокруг. Причем делали это в куда менее безопасных условиях, чем сейчас. И «Лавпарад» для меня отчасти возможность высказаться против войны, против безобразия в политике. Это еще и возможность дать высказаться другим. Проблемы с молодежью у нас очень серьезные. Ее необходимо отвлечь от того, на что ее подсадили не без участия правительства. Для этого могут быть разные способы, об этом скажет любой психиатр. Вот вам больной, мальчишка пятнадцати лет. Прогремите его любой музыкой, растрясите, но вырвите его из зависимости. И «Лавпарад», техномузыка могут быть средствами отвлечения от тупости, от агрессии, от наркотиков. В сущности он близок к архаическим практикам транса и экстаза. Недаром в традиционных обществах были широко распространены методики транса. Они интегрировали личность в общество. Современный человек обычно этого лишен. От этого возрастает отчуждение, накапливается агрессия.
– Сергей, у нас православие практически стало официальной идеологией. А транс, экстаз, «Лавпарад» как таковой для государственных православных идеологов явно выглядит как бесовское действо.
– Если кто—то захочет еще раз проманипулировать на фоне «Лавпарада» общественным мнением, это безусловно можно сделать. Для этого есть все возможности. Но мне за пятнадцать лет надоело приезжать на Запад, принимать участие во всяких престижных проектах и, глядя людям в глаза, говорить: «Да, у нас тоже классная страна, у нас тоже есть отличные музеи. Приезжайте в гости, Ваше Величествоѕ Но извините, я лично не могу вас пригласить. А наше правительство, наше государство пока еще не понимает, что не только мы к вам должны в гости приезжать, но и вы к нам». То есть «Лавпарад» – это частичная компенсация фрустрации от многолетних взаимодействий с Западом. Мы убеждаем, убеждаем, убеждаем. Говорим, говорим, говорим о том, какая у нас тоже классная страна. И краснеем. И краснеем. Надоело уже краснеть. Надоело уже ждать, когда же наше общество станет готовым к нормальному поведению. Ситуация-то какова? Запад говорит: ребята, давайте уравняем наши ценности, тогда весь мир будет жить в более или менее приемлемых условиях. Вы на нас не будете обижаться, мы на вас не будем обижаться. Почему Советский Союз развалился (туда ему и дорога)? Запад сказал: вы такие чистенькие, у вас нет многих проблем, имеющихся у западного общества. Давайте мы у вас возьмем часть вашей советской святости и подкинем вам часть того, что у нас есть. Уравняем ценности. В результате что представляет собой ныне американское общество? Это тупое советское общество 80-х, с очень низким уровнем безработицы, с низким уровнем преступности и с «устойчивыми моральными ценностями». Что в России? Все наоборот. Высочайший уровень безработицы, колоссальная преступность, невероятный расцвет наркомании при немыслимой дешевизне наркоты, плюс война в Чечне, плюс пропаганда терроризма.

ЭЛЕКТРОШОК

– Про наркотики я просто не могу тебя не спросить. Ты отдаешь себе отчет, что за «Лавпарад» часть СМИ вас неизбежно обвинит, что вы, опять-таки, устроили вакханалию «пидарасов» и наркоманов, что вы куда-то не туда молодежь ведете?
– Мы пропагандируем лечение от болезни любым способом. В том числе – при помощи музыкальной терапии. Музыкальная терапия, вообще все виды арт-терапии во всем мире считаются эффективнейшими методами лечения от очень широкого спектра заболеваний. Слава богу, за последние три-четыре года в больницах начали появляться медикаменты. Лет семь-восемь назад их не было, и единственным способом лечения от многих психических болезней был электрошок. Человека били электричеством по голове, он испытывал дикую боль, но эффект был нулевой. Я член Крымской ассоциации психиатров, я много общался с представителями разных школ арт-терапии. Несколько лет назад я ездил в Крым, в тамошние психбольницы, с известнейшим композитором и продюсером группы U2 Брайаном Ино. Мы испытывали разные техники работы со звуком по отношению к пациентам, страдающим теми или иными заболеваниями. И я рад, что в некоторых случаях – с очень большим успехом.
Что же касается возможных наездов СМИ – если это будет конструктивная полемика, так это именно то, в чем мы заинтересованы. Если это выльется в травлю нас – мы к этому готовы. Бояться невидимого врага, который не может или не хочет выйти на публичную дискуссию о проблемах, с которыми столкнулось наше общество, совершенно бессмысленно. За это потом придется отвечать еще тяжелее. Слушай, почему мы должны отвечать за множество безобразий? Например, утечка капиталов на Запад. Да, проблема. Но это ведь связано с естественным желанием западных финансовых структур принять те средства, которые здесь оказываются никому не нужными, которые отвлечены от реальных проблем России.

ПУШКИНУ ПОНРАВИТСЯ
– Сергей, почему было принято решение провести Loveparade в Москве, а не в Питере? Петербург – родина российского рейв-движения. Вообще, СПБ в большей степени город, чем Москва, «большая деревня», а технокультура – это явление урбанистическое. Кроме того, Loveparade явно и полностью – против эстетики Лужкова. Максимум, что ему и его команде понятно, подозреваю, – это «Корабль дураков» в исполнении Полунина.
– Видишь ли, есть реальные цифры поступления денег в городской бюджет. Городские власти после проведения «Лавпарадов» обычно очень довольны.
– Лужков догадался, а Яковлев – нет?
– Мы Яковлеву пока ничего и не предлагали. Нам приходится работать в очень сжатые сроки. Чтобы собрать несколько сотен тысяч человек на Loveparade, надо несколько месяцев. У нас времени оказалось меньше, чем хотелось бы. И выяснилось, что в Москве что—то сделать все-таки легче, чем в Петербурге.
– На какое количество людей вы рассчитываете?
– Несколько сотен тысяч. В нормальных условиях, я уверен, мы могли бы дойти до миллиона. Но я отдаю себе отчет в том, что в этом году мы не сможем полностью привлечь международную составляющую.
Здесь, кроме прочего, проблема туризма в России. В Берлине за полгода до проведения «Лавпарада» проводится совещание людей, работающих в гостиничном бизнесе. Они решают, как распределить свои усилия, чтобы люди смогли недорого и комфортабельно переночевать. У нас это никому в голову не приходит. В Москве либо клоповники, либо очень дорогие гостиницы, в которых никто, кроме больших бизнесменов или нефтяных шейхов, останавливаться не станет. А участники «Лавпарада» – молодые люди, модники. Какие-то деньги и понятие о несвинской ночевке у них есть. Но еще, конечно, проблема – российский визовый режим. А вообще-то, чтобы черту подвести, я хотел бы вернуться к одному из твоих первых вопросов. Почему я Африка? Боря Гребенщиков написал про «Капитана Африку». Я тогда был малышом, самым молодым членом этого круга поэтов, художников и музыкантов. Наверно, я тогда себя вел не очень адекватно. Но я до сих пор не понимаю до конца связь между Пушкиным и Черным Континентом.
– «Россия – Белая Африка». Кроме того, думаю, что, будь Пушкин жив, ему идея «Лавпарада» понравилась бы.
– Точно. Он бы нам гимн написал – а то мы сейчас просто не знаем, к кому обратиться. Может, к Михалкову? Так вот, Цой мне тогда очень отчетливо объяснил всю историю: то—се, Петр, привезли раба, подарили, какой-то черный прадедушка, в общем, хрень какая-то. Но до меня вдруг дошло: в Россию попал крошечный осколок Африки, мутировал, и его правнук нам рассказал, что такое русский язык. Он его переделал, что очень трудно. Федор Михайлович Достоевский, организовавший отличный рейв в память Пушкина, тоже пытался изменить русский язык. По-моему, у него это получилось хуже. А еще нам Пушкин рассказал, кто мы такие, что нам делать дальше. Я, понятно, не Пушкин. Но вдруг у меня тоже есть чудесная частица африканской крови?