НОВАЯ РУССКАЯ КНИГА № 6


НОВЫЕ РЕЙТИНГИ НА БИРЖЕ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Reference Guide to Russian Literature. Editor Neil Cornwell. Associate editor Nicole Christian. London-Chicago: Fitzroy Dearborn Publishers, 1998. 972 p.

Русские акции на международных рынках нынче не в цене. Но в мире литературы Россия отнюдь не “формирующийся рынок”; тут, наоборот, русские акции стабильно ценятся уж два столетия. Литературы в России больше, чем экономики, и кажется, даже больше, чем географии. Фурье предавался фантазиям о сексуальной свободе московитов, а Деррида — об их перестройке. Любимая девушка Ницше, любимый пациент Фрейда, любимая модель Дали, любимый философ Лакана были русскими. Такие звезды интеллектуального модерна, как Рильке, Витгенштейн, Беньямин, всерьез мечтали об эмиграции в Россию. В прошедшем столетии русский перформанс очаровал не меньше писателей за границей, чем убил внутри страны. Советские и западные авторы разделяют ответственность за этот очень черный PR. Отрезвление, однако, тоже начиналось писателями. Было время, когда вид кириллицы и русский акцент доставляли некое удовольствие западным ценителям. В течение двух веков эта страна воспринималась не как место, обеспечивающее жизнь, но как машина, производящая тексты. Сюда путешествовали несравненно реже, чем читали то, что исходило отсюда. До сих пор ориентальный капитал прошлого возвращается в Россию в виде премий и гонораров, а вот теперь и энциклопедических статей.
Все это трудно упаковать под одну обложку, даже и самую крупную. Огромный справочник начинается дюжиной Вступительных эссе, за которыми следуют семьсот статей об авторах и их работах. Статьи обо всех, от Достоевского до самого незаметного писателя, одинакового размера (примерно равного этой рецензии). Большие писатели, однако, снабжены еще и отдельными статьями об их главных текстах. Выбор неизбежно произволен и формирует табель о рангах, не очень принятую для великих. Чехов в этом деле бьет рекорд с семью отдельными статьями, у Пушкина их шесть, у Ахматовой три, у Битова одна, а у Тютчева ни одной. Поэзия вообще представлена заметно скуднее прозы, что отражает естественные предпочтения иноязычного читателя.
Сага русской литературы состоит из мигрирующих сюжетов и международных репутаций, из путешествий и травелогов через жанры и континенты. В одной из лучших своих статей справочник-путеводитель рассказывает, как Проспер Мериме перевел на французский язык пушкинских “Цыган” и там же, во Франции, Жорж Бизе использовал этот перевод для знаменитой оперы “Кармен”. Обратно в России, и через девяносто лет после Пушкина, Александр Блок вновь превратил этот материал в русские стихи, поэтический цикл “Кармен”. Блок не знал, вероятно, что его авангардный опыт в конечном итоге использует классический источник. Это циклическое движение может служить примером сотрудничества между эпохами и культурами. Немало, конечно, и примеров злоупотреблений. Вальтер Беньямин использовал утонченного, разочарованного стилиста Лескова как образец фольклорного рассказчика, в его описании почти шамана. Невинный русский писатель стал фигурой ориентального воображения. Мой любимый пример взаимодействия между культурами, жанрами и людьми — дружба Михаила Булгакова и Уильяма Буллита, первого американского посла в СССР. Писатель создавал свой шедевр, “Мастера и Маргариту”, и был в отказе: советские власти отказались ему выдать выездную визу. Как показывают документы, в это время он по-домашнему общался с американским послом. Они обменивались визитами и звонками; Булгаков с молодой женой множество раз бывали в Спасо-хаузе и принимали посла в своей квартирке. В романе Булгакова демонический Воланд появляется в Москве из иного мира и спасает Мастера вместе с очаровательной любовницей. Именно это хотел, но не смог сделать для Булгаковых исторический прототип Воланда, американский посол Буллит. Странным образом повторяя его неудачу (или, может быть, это нечто вроде мести?), булгаковеды Справочника не упоминают о значении Буллита для духа и буквы “Мастера и Маргариты”. Зато Справочник утверждает, что роман Булгакова оказал влияние на “Сатанинские стихи” Салмана Рушди. Если это так, то дает еще один повод задуматься о том, как поменялись времена и нравы. Два писателя были в идентичной ситуации, но один из них был спасен Западом, другой не был.
Не каждый стереотип ложен: русская литература, действительно, полна тайн. Во-первых, до сих пор не все важные документы опубликованы. Слишком долго печатаемые тома дневников М. Кузмина и Пришвина меняют картины целых эпох. Два главных романа Всеволода Иванова опубликованы из архива почти через пятьдесят лет после того, как были написаны. Член сталинского Союза писателей оказался небывало оригинальным автором экспериментальных сочинений, которые и не намеревался публиковать. Такие открытия меняют фундаментальные представления о литературном процессе советской эпохи. Несмотря на честные попытки обновить источниковую базу многих статей, Справочник-путеводитель недостаточно использует огромное количество архивных материалов, опубликованных за последнее десятилетие. Во-вторых, остаются неразрешенными важные проблемы интерпретации. Преемственность русской и советской литератур, искусственно прерванная революцией, заслуживает особого обсуждения так же, как и единство литературы в СССР и в эмиграции. Отношения между национализмом, религией и модернизацией имеют ключевое значение для русской литературы, но наш Справочник их не рассматривает. В-третьих, в области теории до сих пор существует разрыв между исследованиями современных литератур и исследованиями русской литературы. По ряду причин, среди которых играет свою роль и традиционная зависимость западных исследователей от их российских учителей, славистика остается резистентной к интеллектуальной моде.
В этом томе мало теории, что само по себе, возможно, и неплохо. Одна из вступительных статей рассматривает русскую литературную теорию “от формалистов до Лотмана”. Что случилось с теорией после Лотмана, структурализм которого достиг своего пика три десятилетия назад? Однако лучшая из вступительных статей, написанная Дэвидом Бетеа, несет теоретический заряд. Статья рассматривает трансформацию пушкинской поэзии в терминах меняющихся западных моделей. Пушкин читал Шекспира и Байрона во французских переводах, и британские влияния конкурировали в его сознании с гальскими и тевтонскими. Согласно Бетеа, Пушкин “де-галлицизировал” свою работу, с тем чтобы соответствовать рождавшимся потребностям культурного национализма. Интертекстуальность, ключевое понятие многих современных работ, поднимается до уровня интеркультуральности.
Обширные сведения о постсоветской литературе являются очевидным преимуществом этого Справочника. Индивидуальные статьи освещают работу многих современных авторов, иногда довольно молодых по энциклопедическим стандартам. В соответствии с английским алфавитом, наш иронический постсовременник Тимур Кибиров помещен в ряд между ужасно серьезным Алексеем Хомяковым и Кириллом Туровским, монахом XI-го века. Виктор Кривулин оказался между Короленко и Крученых. В конечном итоге глубокий смысл можно увидеть даже в алфавитном порядке. Среди современных авторов внимание отдано преимущественно тем, кто преуспел в отношениях с западной публикой. Некоторые очень известные писатели, к примеру давно преуспевший эмигрант Фридрих Горенштейн или более молодой, но продуктивный Владимир Шаров, вовсе не упомянуты. Более странно, и вряд ли извинительно, отсутствие известных мастеров прошлого. Я упомяну некоторых из тех, кто пропущен без объяснений: изумительный Иван Барков; Павел Мельников-Печерский, которого в России читают даже в средних школах; Аполлон Григорьев, Аполлон Майков, Петр Боборыкин… Отсутствие статьи о Василии Розанове объяснено тем, что он является не писателем, а “критиком и мыслителем”: классификация, вряд ли достойная этого тома.
Книга займет свое место в поучительной истории справочников по русской литературе. Англоязычная “История русской литературы” Д. Мирского замечательна своей повествовательностью и, в переводе Руфи Зерновой, отличным русским языком. Словарь Вольфганга Казака известен бурной фантазией; в поисках правды и мифов исследователи будут ссылаться на него дольше, чем на более достоверный “Учебник русской литературы” Виктора Терраса, вышедший в 1985 году и изрядно устаревший. Энциклопедический справочник под редакцией профессора Корнуэла хотя и внушителен сам по себе, все же меньше и удобнее, чем французская семитомная “Histoire de la literature Russe”. Российский пятитомный словарь “Русские писатели. 1800—1917” более детален и надежен, но не включает множество авторов ХХ века.
Эти годы западного разочарования в России странным образом совпадают с бумом российского издательского бизнеса. Английские и американские библиотеки, борющиеся сегодня за сохранение своих славянских коллекций, за те же деньги могут предпочесть этому тому примерно пятьдесят новых русских книг. Однако те, кто позволит себе покупку, могут быть уверены, что этот том будут читать до тех пор, пока не кончится русская литература или пока не появится новое англоязычное руководство к ней. И то и другое, по-видимому, случится не скоро.


АЛЕКСАНДР ЭТКИНД

НОВАЯ РУССКАЯ КНИГА
СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА