Текст для Пушкина

Конкурс проходил с 26 апреля по 20 мая 2001. Подробно условия см. тут. А вообще суть такова: надо прислать текст, который понравился бы А.С.Пушкину, умри он, как обещал, не весь.

valza_doroshenkove:

Когда он был младым детиной,
Саньком его звала робя.
Как стал сказителем известным,
Алекс Сергеич назвался!

N.N.:

Летом в Михайловском

Вечереет. Весело беснуется безобидный огонь в своем уютном печном аду, кипит вода в жестяном чайнике, ветер шелестит ветвями деревьев в распахнутом настежь окне. Вкусно тянет свежим дымком, - в соседнем дворе топят баню. Скоро наступит сентябрь. Задумчивый таракан на стене вяло шевелит усиками, прислушиваясь к съедобным запахам. Пахнет грибами, сыростью, черникой, пенькой. Отчего так светло на душе в этот тихий, ничем не примечательный августовский вечер? Неужели этот убогий уют, да отсутствие забот, да одиночество с раскрытым томиком стихотворений, - это все, что нужно человеку для счастья? Что мы видим, оглядевшись вокруг? Вот стол с остатками нехитрого ужина, вот сундук с обитыми медью краями, вот старая железная кровать с продавленными пружинами. Направо - мутное зеркало с трещиной во всю раму, нехотя, словно в полусне, отражает живую зелень окна. Налево - бревенчатая стена с пучками засохшего сена между щелей и прикрепленными картинками из старых журналов. На них рекламные красавцы с досками для серфинга зубасто улыбаются счастливыми, будто вылепленными из пластика, лицами, жуя на ходу chewing gum; чернокожая девочка с выпученным животиком и сломанной куклой в руке боязливо заглядывает в дуло фотокамеры; ухоженная поп-звезда, картинно страдающая в микрофон, жалуется на судьбу. Чуть поодаль - непременная часть интерьера каждого дома в здешних местах - знакомый с детства, черноволосый и кучерявый, всеми любимый, вечно молодой Пушкин, с перстнями на аристократических пальцах, задумчиво глядит с тропининской репродукции. Рядом полногрудая красотка с телячьим выражением во влажных глазах привычно позирует, отставляя круглую попу. Взгляд невольно задерживается на последнем изображении. Девичья обнаженная плоть вызывает легкое щекотание в животе: округлые линии, мягкие складки, золотистый пух на гладких руках. Розовая медовость кожи, сдвинутые колени, кофейно-молочные железы, смотрящие в разные стороны. Наверное, ему тяжело было в этой глуши без женского общества. Устыдившись недостойных мыслей, мы отводим глаза. Открывается дверь, входит, тяжко ступая, хозяйка, ставит, не расплескав ни капли, ведра с водой. Видя смущенный взгляд гостя, растягивает рот в щербатой улыбке: "Детушки мои из города приезжают и картинки на стенку вывешивают", - говорит она виновато. И добавляет, кивая на Пушкина, желая сделать приятное: "Очень мне его стихи ндравятся. Хорошо сочиняет". Проследив направление нашего взгляда, она хитро щурит глаза и продолжает, смущаясь: "Говорят, поблядун был, Пушкин-то…" "Поблядун, - повторяет она ладное слово и скрипуче смеется, обнажая почти беззубые десны. - Скушно ему, видать, было, в ссылке-то, вот и проказничал". С ветки, глядящей в окно, срывается вдруг один-единственный лист и опускается, мягко планируя, на наш подоконник. Мы поднимаем взгляд и видим Пушкина, похожего на африканскую обезьянку, спешащего по направлению к копнам в обнимку с рослой хозяевой дочкой. Солнце, сжимаясь на глазах и вспыхивая, окончательно скрывается за горизонтом. Летом в Михайловском чудо как хорошо. Следующий август провести непременно в Михайловском. В Михайловском, непременно.

О`Санчес:

Венок Посвящается Александру Сергеевичу Пушкину.

Роняет лес багряный свой убор.
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Роняет лес багряный свой убор

Вихрастому Борею на забаву.
Один лишь, лету верная застава,
Рассержен и упрям зеленый бор.
Наполнил воздух золотой пожар,
А на земле, покорный зимней воле,
С рассвета, как старательный маляр,
Сребрит мороз увянувшее поле.

Сребрит мороз увянувшее поле,
В студеной речке тает мягкий дым,
Гусиный клин под облаком седым
Собрался прочь на поиск лучшей доли.
Луна склонила изможденный лик,
Повисла на далеком частоколе
И ждет, когда сквозь петушиный крик
Проглянет день, как будто поневоле.
Проглянет день, как будто поневоле,
А все же разойдется в полный цвет,
И бабье лето, красному вослед,
Ненадолго воссядет на престоле.
Ему наскучит. И заполнит лужи
Дождливых капель заунывный хор.
Потом и осень убоится стужи
И скроется за край окружных гор.

И скроется за край окружных гор
Глухое ощущение утраты,
Когда, метельным пламенем объята,
Зима-бела примчит во весь опор,
Швырнет в окошко радостный снежок,
Снегурным бабам справит новоселье...
Долой печаль! На речку, на каток!...
Пылай, камин, в моей пустынной келье...

Пылай, камин, в моей пустынной келье,
Обузданный потомок очага...
Тебе в подмогу - вьюга, да туга,
Пока весна не постучит капелью...
Душа-весна! Не надобно хмельного,
Чтоб голова пустились в пьяный круг,
Примеря мыслям грешные обновы...
А ты, вино, - осенней стужи друг.

А ты, вино осенней стужи (друг
пустого сердца пагубной отрады),
ты, злое вдохновение распада,
Ты, смерть моя, отвяжешься не вдруг...
Но юный Пан возьмет свою свирель -
И распахнется небо звонкой трелью!
Так поспеши, божественный апрель,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье!...

Пролей мне в грудь отрадное похмелье
Хозяйских дум, весеннего труда...
Все в радость мне: и сельская страда,
И нянино простое рукоделье...
Весна тихонько обернулась зноем,
Приславшим пчел на медоносный луг,
Ах, лето-нега, царствие покоя,
Минутное забвенье горьких мук!...

Минутное забвенье горьких мук
Продлят подарки северной Помоны...
Но у природы крепкие законы:
Она и солнце вдавит под каблук.
Вот синева сменяется на просинь,
Но, отворяя холод и простор,
(Моя любовь приходит - сердце-осень!...)
Роняет лес багряный свой убор.


А. Ю. Пеперов:

Музы-ласточки
в небесном танце
растеряли:
банковские поручения и квитанции. *(Бурцев - ёра - Пушкин - панк) - - Kак поедем завтра в банк?

Сыч:

Ранее прежнего срока он возвращается нечаянным. И то столь очевидно, что глаза с непривычки слезятся. Взбитая постель. Взмокшая жена. Закадычный друг. Классическая сцена завораживающая своим безобразием. Он берёт камеру и смотрит на всё сквозь лупоглазую линзу. Объектив безучастно надзирает за танцами теней, балетом линий. Искушению слежки поддаться легко. Впоследствии, просматривая плёнку, он замечает чей-то портрет в траурной рамке на ночном столике, близ локтя его верной жены. Локоток задевает рамку, и та падает на пол фотографией вверх. На карточке Ч его собственный, искажённый улыбкою лик. Он, должно быть, нечто позабыл из былого. Силясь припомнить потерю, он до ряби в глазах прокручивает этот эпизод раз за разом. Лишь какая-то юродивая фраза рифмой стрекочет в ушах - ЧНе играй на гармошке, не спросишь морошкиЧ Усталость смежает вспухшие веки. Открыв глаза навстречу свету, он с минуту следует взором за секундной стрелкой, неустанно обегающей манеж циферблата. Он опоздал на утренний поезд, что мог сделать явью его ночное видение. Море за краем палатки дышит как во сне. Он бросается в волны, и вскоре превращается в один из мириадов бликов, пляшущих в моих глазах. Мне хочется верить, что придумал эту историю он.

Татьяна Милова:

Лада:

этот парень был из тех,
кто устроил свальный грех


Анри:

как много в этом слове "хуй" и красоты и вдохновенья
"хуй" и "пушкин" вы сердцу русскому милы

Виктор Максимов:

нет благодати мне ни в чем
и с счастьем у меня разлад
я знаю -
я не в шутку занемог -
мой Пушкин
я читаю жизнь свою тобою
и горько слезы лью
и жалуюсь
но помню
что строк печальных
не смывал ты
никогда -

и я не буду -

С. Берег:

Жу-жу-жу.
Жу Жу Жу.
Я летал, теперь - лежу
Жало в... ножнах,
Мне все можно -
Отдыхаю на пляжу.
Жу-жу-жу, бля!
Жу. Жу. Жу!

Илья Тюрин:

Поэты разны. Мне от роду
Не впору бойкое перо.
Оно, как давнее тавро,
Не тяготит мою природу.
Мои напевы мудрены
И костенеют год от года,
Но не боятся кануть в воду,
Поскольку сердцем сложены.
Я был бы рад казаться миру
Живым наследником твоим,
О Пушкин, Божий псевдоним,
Чью ненастойчивую лиру
Мой карандаш вплел в сотню грив
Стихов нечесаному клиру
И после возвратил кумиру,
Все струны лыком заменив.
"Но что есть толку в переделке? -
Вы скажете, мой судия, -
Искусством слога вы и я
Равно от боткинской сиделки
И от "Полтавы" далеки".
Но подражанья и подделки
Я не равняю, хоть и мелки
Меж них различия ростки.
При родственных чертах и сходстве
Им силы чуждые даны.
Не чувствующая вины
В окружном горе и сиротстве,
Подделка тянет соки их,
Без мук рождая шум и скотство -
Но только стыд за злое сродство
Дан подражанью на двоих.
Покуда робкою строкою
Она крадется на листы, -
Лишь им питаются персты
Знакомых с лирой и тоскою,
Небритых, чуть живых творцов,
И рифмой с древней бородою
Поют стада покрытых ржою
Литературных праотцов.
И сводный полк названий строгих,
В шкафах сомкнувшийся в ряды,
Собой затмил его следы -
Следы своих падений многих.
Им жили тьмы переводных
Романов и стихов убогих -
Солдат словесности безногих,
И взводы гениев лихих.
И я, в селе подвластный небу,
Сбирающий малину в горсть,
Один поэт на двести верст -
Лишь в нем одном являюсь Фебу,
Как в престарелом пиджаке.
И речь моя понятна склепу
Лесов, и кирпичу, и хлебу,
И светлым волнам на реке.
Чужой направленный рукою,
Я вижу в два свои окна,
Как ночь стремится быть вольна
От высшей силы и покоя:
То в листьях прошумит она,
То стен дотронется рукою -
Но умолкает вновь с тоскою,
Тому подобию верна.

(1980-1999)

Detpo:

я Вас любил
любовь еще быть может
угасла в душе не совсем у меня
но тревожить я вас ею не стану ни фига
поскольку тревожить вас вообще не желаю
и печалить
пусть другой вас любит так ласково так нежно
как это удавалось мне
томясь нежностью и жалостью

Aqualung:

Вообще не понятно, как можно не любить стволы родных берез? Человек, родившийся и выросший в России, не любит своей природы? Не понимает ее красоты? Ее заливных лугов? Утреннего леса? Бескрайних полей? Ночных трелей соловья? Осеннего листопада? Первой пороши? Июльского сенокоса? Степных просторов? Русской песни? Русского характера? Ведь ты же русский? Ты родился в России? Ты ходил в среднюю школу? Ты писал сочинения? Ты служил в армии? Ты учился в техникуме? Ты работал на заводе? Ты ездил в Бобруйск? Ездил в Бобруйск? В Бобруйск ездил? Ездил, а? Ты в Бобруйск ездил, а? Ездил? Чего молчишь? В Бобруйск ездил? А? Чего косишь? А? Заело, да? Ездил в Бобруйск? Ты, хуй? В Бобруйск ездил? Ездил, падло? Ездил, гад? Ездил, падло? Ездил, бля? Ездил, бля? Ездил, бля? Чего заныл? Ездил, сука? Ездил, бля? Ездил, бля? Ездил, бля? Чего ноешь? Чего сопишь, падло? Чего, а? Заныл? Заныл, падло? Чего сопишь? Так, бля? Так, бля? Так вот? Вот? Вот? Вот? Вот, бля? Вот так? Вот так? Вот так? Вот так, бля? На, бля? На, бля? На, бля? Вот? Вот? Вот? Вот? На, бля? На, сука? На, бля? На, сука? На, бля? На, сука? Заныл, бля? Заело, бля?

Роман Иванов:

Герой на героине, героиня на героине.

Дарья Суховей:

1.

...и одинокий пассажир
бежит в трамвай. Моя река одета
в багрец и золото. Перед закатом
в лесах дома. В домах на кухнях
женщины как лисы. Прищуренно
глядят, как стынет ужин.
И никогда уже не станет хуже.

Мне плохо. Нет. Мне холодно всего лишь.

2.

Куплю себе жевательной резинки -
четырехстопным ямбом зажевать
тугую горечь силлаботонической услады.
На запах мертвого слетелись муравьи,
крылатые как музы. Убивать
меня учил роман сентиментальный.
Расстреливать таких из пистолета!
Каких? И забинтованный бинтом
лежит невольник чести под кустом.

3.

Шаль, Даль и печаль - вот три главных конька,
на себя их не примерь.

И Пушкин не пример,
и письмовник прочь.

Сама собой спускается ночь,
ночь чернее чернил.
И смуглая ухоженная рука
выводит: "Я Васъ любилъ <...>"

Старый Батыр:

... Снился мальчику Саше тот самый неведомо - холодный Петербург. С дедушкиных рассказов этот город представлялся ему огромным животным, навроде носорога, таким же большим и агрессивным. Снилось ему, что вырос он большим, находится сейчас в Москве. Не знаю, почему в Москве, может дедушка рассказывал, а может потому как для интриги Москва вовсе и не помешает. Сидит он в читальне Английского Клуба, что на Тверской и пишет письмо супружнице своей Н. Н. Пушкиной. "Жизнь моя в Москве степенная и порядочная. Сижу дома - вижу только мужеск. пол. Пешком не хожу, не прыгаю - и толстею. На днях звал меня обедать Курицын, приезжаю - а он пьян. С литературой московской кокетничаю как умею, но Сетевые меня не жалуют. Любит меня один Белобров-Попов. Но тинтере моей соперник, и меня приносят ему в жертву. Слушая толки здешних литераторов, дивлюсь, как они могут быть так порядочны в печати и так глупы в разговоре..."

Кирилл Меладзе:

Ветрянка?

Леопард без пятен.
Тигр без полос.
Я лежу в кровати,
Бедный альбинос.

А. Нуне:

Еще следует добавить, что наш величайший Поэт всех времен пользовался невероятным успехом у женщин не только при своей жизни, но и до сих пор, когда его нет с нами уже более полутора веков. Всем известно, что все русские поэтессы и актрисы, не говоря уже о простых женщинах, сходили с ума по Поэту, ставили себя мысленно на место его жены и страстно ревновали его к Наталье Николаевне. Один маленький эпизод хорошо демонстрирует отношение всех наших великих женщин к Пушкину. Актриса Раневская вспоминает, как ей позвонила по телефону (это такой способ переговоров на большом расстоянии, появившийся спустя время после смерти нашего Поэта) поэтесса Ахматова, бывшая в то время самой признанной нашей поэтессой. Раневская сказала, что она видела во сне Пушкина. - Еду,- коротко ответила Ахматова. Это означало, что она собирается сесть на такси (современный вид извозчика) и приехать немедленно, чтоб выслушать все подробности сна. Следует ли добавлять, что обеим женщинам было уже за пятьдесят лет? Неудивительно, что при жизни Поэта многие женщины ревновали его к Наталье Николаевне, бывшей, безусловно, самой красивой в свою, да и не только в свою, эпоху и возводили на нее напраслину. Теперь изучение всех документов ясно показало, что Н.Н. была чиста перед Поэтом, любила его одного до конца жизни и если и вышла замуж, то только выполняя его указание и всю жизнь предпочитала детей - Пушкиных

Princeton:

Похерив время, осквернив пространство,
Имперские перины подтянув
До подбородка, хамство или ханство

Сулит нам, Пушкин, евразийский внук -
Не финн и не тунгус, а ныне дикой
Народ советский Родины великой?

Амир Ваддах




23.05.2001

Двадцать человек приняли участие в посвященном сотому выпуску конкурсе "Текст для Пушкина". Главных призов - "Новых русских букварей" - благодаря Кате Метелице у нас не один, а два. Итоги конкурса подводил сам Александр Сергеевич - вернее, то, что от него осталось. Была взята заветная лира и с помощью паров типа "будь здоров" из нее была выкурена для краткой аудиенции бежавшая тленья душа. Душа капризничала для порядку, протыкала пространство вострым ногтем, мотала бакенбардом, но потом выпила и быстро прочла конкурсные работы. И вот ее фавориты.

Амир Ваддах конструкцию коего душа прокомментировала так:

В том-то и стоял затыр: донести до адресата не просто чувство лирическое, а изрядный сундук семантических рядов. Я не смог этого свершить утлыми средствами своего столетия.

Прекрасный комментарий! Вторым победителем душа назвала Detpo, засим и растворилась во мгле предрассветной: до новой оказии. Исполать! Я же остался присуждать поощрительные призы - мои собственные книжки - и присудил три: Анри, А.Нуне и N.N. Не скрою, на мое решение повлияло, как мило эти три ника смотрятся вместе, рядком.





Rambler's Top100

Свежие публикации Вячеслава Курицына можно прочесть на блоге журнала "Прочтение"



Китуп и его Процессор

Изголовье Бавильского

Новое странное слово с Линор Горалик

Арт-манифесты с С.Тетериным

Мирослав Немиров. Немировский вестник



на "200 лет вместе" А.Солженицына

на "Кысь" Татьяны Толстой

на "Записи и выписки" М. Гаспарова

на "Мифогенную любовь" П. Пепперштейна и С.Ануфриева

на "Generation P" В.Пелевина

на Б.Акунина

на "Сами по себе" С.Болмата

на "Похороны кузнечика" Н. Кононова

на "Голубое сало" В. Сорокина











Слава Курицын
Дизайн - Шацких Руслан
Редактор - Кириченко Наташа
Просто тексты - Ваншенкина Катя