Андрей Краснящих

Пещера ужасов

Из цикла "Парк Культуры и Отдыха"



Летом вообще плохо спится. А тут ещё и полнолуние. И комары. Поэтому он всю ночь проворочался и еле-еле заснул в начале пятого. А утром на работу идти, и будильник поставлен на полвосьмого.

Как только он провалился в глубокий сон, сразу начали сниться кошмары. Сначала ему приснилось, что у него есть жена, и он жутко испугался. Потом ему приснилось, что он эту жену страшно любит, и он испугался ещё раз. Дальнейшие кошмары были уже менее жуткими: ему снилось, что он, продолжая любить жену, сильно её ревнует, а потом, ревнуя и любя её, убивает чем-то острым и холодным.

Дальше кошмар не был страшным и перестал быть собственно кошмаром, а стал обычным сном в картинках - интересным и даже приятным. Убитую жену он продолжал любить, но уже не ревновал и совершенно не знал, что с ней делать. Как любить живую жену, он во сне знал, а вот как любить мёртвую - не мог придумать. Тогда он решил попытаться любить мёртвую жену, как будто бы она живая, и поцеловал её поочерёдно в левую щёку, верхнюю губу, левое плечо и правую грудь.

Целовать мёртвую жену ему нравилось, ведь во сне что мёртвая жена, что живая - без разницы. Целуя жену, он вспоминал, как любил её целовать всю-всю, когда она была ещё живая, и какая она была приятная, притягательная и вся манящая - такая вкусная и нежная, что ему хотелось её взять и съесть. По-настоящему. Целиком. И он даже слегка её покусывал, как бы в шутку, а жена, как бы в шутку, пугалась и вскрикивала. Вскрикивала, разумеется, когда она была ещё живая - до того, как он её убил.

Когда он во сне вспомнил, как хотел съесть жену заживо, то сразу понял, как нужно любить жену мёртвую: её можно съесть. Потому что она такая же вкусная, как и живая, но больно её уже не будет.

Когда пришло это понимание, его укусил большой злющий комар.

"Точнее, комариха, - подумал он, вставая напиться воды. - Потому что комары кровь не пьют, а пьют её только их жёны". Он напился и лёг - и, уже засыпая и возвращаясь в свой сон, где-то на тонкой неопределённой грани между сном и бодрствованием ещё успел подумать, морально ли есть человека, не испросив на то его разрешения, и не получится ли, что он воспользовался бессознательным положением мёртвой жены.

Но, пока он задавал себе этот вопрос, он успел совсем заснуть, и вопрос остался по ту сторону сна и в сон не вошёл. Жена не обманула его ожиданий: она действительно оказалась не только очень аппетитной, но и очень вкусной. Он откусывал по небольшому кусочку и глотал, почти не пережёвывая; на вкус жена была чем-то средним между хорошо промаринованной свининой для шашлыка, только без лука, перца и специй, и воздушным сливочным кремом.

Начав с бёдер, он не успел оглянуться (хотя непонятно - куда можно оглядываться во сне?), как доедал её последнее, правое ухо. Наверное, во сне ему надоело есть жену, или он уже пережил пик полного блаженства и наслаждения от поедания жены, потому что, доедая женин нос, он поперхнулся и так закашлял, что проснулся.

Когда он опять пил воду, он успел подумать, что поперхнулся, наверное, собственной слюной. То есть на самом деле слюной, а во сне - носом жены. Он снова впал в тот же сон, но ни жены, ни её трупа, ни её скелета во сне уже не было. Теперь он был один - точнее, не совсем один, потому что сон-то был прежний, и, значит, жену он уже съел, а раз он жену уже съел, съеденная жена была внутри него: в желудке, в печёнках там и в других местах. А если съеденная жена внутри него, то и он, выходит, не один.

И тут ему стало очень страшно - так страшно, как не было ещё за весь сон. По-настоящему. Он даже громко закричал тоненьким голосом - как во сне, так и наяву, - и кричал долго, может быть, минут пять, но его никто не услышал, потому что жил он один. А страшно ему стало потому, что теперь он - как бы и не он, а он вдвоём со съеденной женой, и теперь от неё никуда не деться, не спрятаться и не сбежать: ведь жена-то не снаружи, как была раньше, а внутри него. И теперь ему ни газету почитать, ни телевизор посмотреть - придётся во всём мириться с присутствием жены внутри него, и делать так, как захочет она, и во всём её слушаться, и потакать ей, и ублажать её, и ухаживать за ней.

Он метался по постели, но проснуться не мог, потому что во сне он не знал, что спит, и думал, что он теперь по-настоящему и навсегда останется с женой внутри. И эта безысходность заставляла его кричать и ворочаться с боку на бок.

Не найдя выхода из этой ситуации, он понемногу начал злиться и, наконец, довёл себя до полной ярости. Он ненавидел жену. Теперь ему казалось, что это сама жена всё так подстроила, заставив его ревновать и вынудив его убить её, чтобы он её съел и она навсегда поселилась в нём. Он ругал себя, глупого и доверчивого, за то, что сразу не раскусил коварных планов жены. Как же он легко и наивно попался в её сети! И никуда теперь от неё не деться. Он так ненавидел хитрющую жену, что готов был убить её ещё раз, если бы она оказалась живой.

Если бы это всё происходило не во сне, а наяву, то он, конечно же, нашёл бы способ избавиться от ненавистной жены: выпил бы марганцовки, чтобы прочистить желудок, или поставил бы себе клизму. Но во сне не было ни клизмы, ни марганцовки, а жена была, и сидела внутри него, и управляла им.

И тогда он подумал, что, раз нельзя убить жену одну, то придётся убивать её вместе с собой. Но во сне он был один, и не было ничего уже такого острого и холодного, чтобы убить их двоих. И он понял, что для того, чтобы убить их двоих, придётся опять есть, на этот раз себя самого. Тогда он наверняка избавится от жены и от себя самого в придачу.

Себя самого было немного жаль - он привык ухаживать за собой и беречь себя; но другого выхода не было, и он начал себя жевать. Начал он с плеча, потому что так было легче и проще; потом съел ногу. Труднее всего во сне было есть собственную спину - так сложно, как если бы это происходило на самом деле. Своё тело напоминало на вкус старое сало: было жестким, горьким и почему-то плохо пахло. Есть себя было неприятно и противно, его подташнивало, но он и не подумал остановиться, ибо это был единственный выход. Последним он вынул из грудной клетки и без сожаления съел собственное сердце.

Как только он дожевал собственное сердце, зазвонил поставленный на полвосьмого будильник. Он быстро поднялся, и от сна не осталось ничего: ни воспоминания, ни ощущения, ни впечатления. Только очень хотелось есть - и он сразу пошёл на кухню готовить завтрак. Жаря себе яичницу, он думал, как плохо быть холостяком: "с добрым утром!" никто не скажет, не поцелует, завтрак не приготовит… И ему, как в молодости, захотелось кого-нибудь полюбить.

26.06.1999



СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА



Rambler's Top100