Анда - чтобы не забыть отметить их в самом деле замечательное свойство - не затевают в мире иерархию. Анда, сделанные с участием других анда, их не лучше и не хуже: и не компиляция и не превосходят в сложности. Анда - всегда анда, независимо от характера-назначения: сакрального, предмета роскоши произведения искусства, оружия, умственного чувства.
най
русская литература. Литература эта изначально предназначена к напечатанью по смерти творцов ея. Разумеется, много в ней получает тогда особенное значение и силу. Загробный голос имеет какую-то непреложность и святость, которых лишено слово суетное, еще живущее и потому подверженное изменению.
В самом положении, которое литература занимает в духовной и физиологической жизни Российского государства, сокрыта и обязанность ее книг появляться на свет лишь по смерти их авторов. Она есть единственный и универсальный эквивалент духовной жизни нации, лишь в периоды особенно бедственные уступая сию должность еде.
Держава наша является державою, коей свойственно географическое удаление между любыми двумя, взятыми произвольно, точками на ее поверхности, а также - известное однообразие отношений географических и человеческих. Пространственные условия и государственное устройство склоняют жизнь к равномерности и, в известном смысле, к удобству: обменяй город Нижний Новгород на Пензу, так никто, кажется, кроме самих горожан, не заметит. Да и те вряд ли.
Мало весьма в державе нашей разнообразие жизни органической и материальной: типы ее обитателей известны всем, привычки и обычаи разнятся также не сильно, питание схоже между местностями и не слишком обильно в любой из них. Люди толсты, угрюмы или пляшут вприсядку, пение заунывно и наводит на мысли о вечном. Глаза глядят пристально, а ноги обуты грубо.
В области же духовной Россия являет собой оазис непрекращающегося дыхания духовной жизни, воздух ее, образно выражаясь, насыщен идеями настолько, что те склонны материализоваться, соответственно угрожая повести за собой маловыразительную до того жизнь общества.
Но многочисленные идеи эти не находят на русской земле достаточное разнообразие почвы, могущей принять сие разнообразие в лоно свое, так что местом их воплощения всегда оказывается великая русская литература.
И обретши в литературе сей плоть и кровь, идеи эти сформировали уже - а сколько еще сформируют! - тысячи разнообразных, но весьма слабо совместных друг с другом Россий.
Каждая такая литературная Россия нашла себе обитателей из числа читателей своих: всякий из которых, сделав однажды выбор, уже не откажется от России своей в пользу России иной. Ну а двойное гражданство здесь столь же несвойственно России, как и России матерьяльной.
Но жить в матерьяльной - есть телесный долг. Так что оная, матерьяльная, в духовном своем аспекте образуется слиянием всех Россий литературных: возможность такового слияния представляется невероятной, но результат его существует наяву.
И потому лично живущий душой своей в России некоего отдельного литератора, обыватель телом своим живет в материи. Отчего, увы, должен при этом и душой разделить душу государственного тела России, а "увы" тут потому, что по сей причине жизнь его проистекает в вечных противоречиях души его.
Любые его жизненные "увы" при этом должны быть - дабы оказаться понятыми в смысле своего общественного звука - разложены на предмет выяснения присутствия в них того или иного компонента великой русской литературы. То есть, какой процент в данном жизненном страдании составляет Достоевский, сколько там долей Толстого и других элементов воплотившейся в земную духовной жизни.
Все это, конечно, влечет за собой политеизм бытовой духовной жизни, преисполненной богами, всякий из которых отвечает за отдельную сферу жизни русского человека: писатель - покровитель охоты, покровитель классовой вражды, покровитель маленького человека, покровительница однополой любви, и число богов растет для всякого индивидуума по мере усиления в нем изощренности в различении трагических сторон жизни.
Откуда понятно, что не может быть таким богом писатель живой, так что само положение вещей склоняет русского интеллигента к пониманию Вещей Высоких в виде библиотеки, сот, до краев наполненных священным благоухающим медом мудрости, амбаров со вселенского добра пшеницей, храмов, которые и т.п. Это, в свою очередь, безусловно требует преемственности в деле охраны и сохранения вышеупомянутого, что, учитывая масштабность подобных работ, и необходимость не прерывать сии труды ни на полпоколения, привело бы к тому, что русская литература как мероприятие надежно сдохла бы к пятидесятым годам двадцатого века.
Но что такое традиция? Лица, хотя бы отчасти входящие в суть литературного процесса, чувствуют, думаю, уже, что написание данного труда не то что крайне опасно для автора, а и смахивает, пожалуй, на самоубийство его литературной составляющей. Да, это так: я ощущаю, как некий сладкий яд окончательной искренности сковывает мои чресла; дух холодает, расширяясь при замерзании он не оставит места, потребного для сочинительства. Небеса индевеют; кровь, уже хрустя, еще проталкивается по жилам, но право же - все это не больно. Чем объяснить это? Традицией, конечно: "Все то, что гибелью грозит…", иначе говоря - не слово, но дух, но душа, но тело и его физиологические реакции скрепляют нас с традицией: не жаль молодца битого, а жаль похмельного. Впрочем, в этих словах присутствует и цементирующее нас окончательно дыхание слова.
Исходя из всего вышесказанного, крайне странно, что до сих пор не составлен антропометрический словарь русских писателей: Чехов, скажем, рост - один метр девяносто восемь сантиметров, весом в семьдесят пять кило, объем грудной клетки, размах рук, цвет глаз, тип волос, какое зрение, что любил жрать, привычный досуг: вот во что любил играть Чехов? Или каковы длина и вес бороды Льва Толстого? И правда ли, что у Салтыкова-Щедрина было плоскостопие, что росту в нем имелось метр сорок пять сантиметров, но зато он мог перекреститься двухпудовой гирей? Потому что иначе непонятно, каким образом какой-нибудь условный читатель соотносит душу свою с А.С.Пушкиным, который ходил с чугунной тростью, на коне ездил, имел красную рубаху и т.п.?
най
Не думайте об этой ерунде. Вообще ничего не думайте. Лучшее для муто на Земле место, это ванна: лежать в чуть горячей ванне и играть в маленькую полу-компьютерную штуковинку - там такой человечный звук всяких писков и всякие тра-ля-ля. И чуть поодаль пусть поскрипывает вентилятор, нагоняющий поверх воды слой сырого, прохладного воздуха.
Для нас, вообще, есть еще очень много хороших мест: пустые трамвайные депо, старые окраины, подвалы и чердаки, заброшенные горные выработки, сырые проходные дворы, дальние брега и дикие чащобы, да, в общем, и в остальных местах мы чувствуем себя неплохо.
Лекция. Есть на свете, условно говоря, некая процедура разматывания себя. Употребив вряд ли уместный пафос, скажем, что суть ее в освобождении от веревок и пут, на вас оказавшихся. То есть, конкретнее, имеется в виду обнаружение в собственной голове разнообразных ассоциативных цепочек. Зацепливаясь друг за друга, переплетаясь, они образуют не то что сеть, а комок водорослей, почти заполнивший череп. Возиться же с ними лучше всего, когда настроение дурное. Надо расслабиться, и тогда какая-либо из ваших болячек всплывет на поверхности мозга. Ее причины не важны - какое-то малозначительное происшествие, ссора, пустяк, служащий лишь поводом к чему-то более серьезному. Но если теперь ткнуть в нее чем-нибудь острым, точка дернется, извергнет импульс, который перескочит по цепи к соседней точке, и вы поймете с чем связана она. И так постепенно станет проясняться вся цепочка, наводя вас на мысль о том, что все ваши беды начались в момент вашего рождения. Процедура неприятна: всякий раз надо стараться доставить себе максимум боли - иначе вам не продраться сквозь почти бесконечные сеновалы вашей памяти.
Зато вы узнаете о себе много нового и поймете вязь событий, связать которые друг с другом вам в голову прийти не могло. Тоже, конечно, радость специальная, да и не следует ожидать от этой затеи невесть чего: цепочки эти, конечно, не стремятся уткнуться в ваш первый младенческий крик - дабы обеспечить вам навсегда Мировую Скорбь. Они образуют нечто схожее с бензольными колечками, удаляя печаль, ими вызванную (опознанное колечко перестает действовать), вы осуществляете действие, более всего схожие с удалением заусенцев, и ничего такого тайного и специального. Чтобы не было скучно этим заниматься, можно развлекать себя созерцанием образовавшихся в вас соединений, по своему строению схожих с моющими веществами, нейлоном и ядохимикатами. Они вам могут рассказать о чем-нибудь; о глубоком смысле своей замкнутости, о молекулярном устройстве вашей души, о том, как то, что в ней происходит, химическим образом определяет, как оказывается, Вас.
То есть, такой Фрейд наяву; когда выясняется, что день испорчен потому, что мимо вас проследовал трамвай с номером 1069 на борту, а с этой цифрой в вашем мозгу связывается нечто нехорошее. Или еще более извилисто. В любом случае, здесь можно сэкономить на кроссвордах.
Вот слова друг друга прекрасно понимают: они одним делом заняты - через все свои профессиональные, внутривидовые словечки и ухмылочки поймут, между собой и без вас договорятся, а вы лучше-ка не забывайте о регулярной тренировке своего брюшного пресса.
"В - написал некто Бруно Шульц - состоянии ли вы, спрашивал мой отец, понять глубокий смысл этой слабости, этой страсти к цветным тряпкам, к папье-маше, к клеевой краске, к пакле и опилкам?"
Установление качеств, в тебе отсутствующих, куда конструктивнее, чем имеющихся: присутствующее есть всегда сколько-то процентов общего состава, отсутствие же без недомолвок: Лермонтов, например, содержания в организме - ноль.
Годится расшатывать себя, как молочный зуб: если вы привыкли обедать в пол-второго, то обедайте в пять; привыкли завтракать чашечкой кофе с рогаликом - ешьте каши; привыкли вставать поздно - вставайте рано; ночью обычно спите - не спите; едите обыкновенно белый хлеб - переходите на бежевый или лиловый. Займитесь тем, чем не занимались никогда - чтобы обнаружить, что ничто в вас не изменилось.
В состоянии ли вы понять, осознать, вникнуть в глубокий, тёмный, настоящий смысл, в значение этой слабости, пристрастия, склонности, привязанности, любви?
Следующее же знает всякий, имеющий отношение к художествам: не интересно же влезть на один жанр, стилистику и еще боле гадкие вещи вроде темы и манеры, образовав таким образом совершенно уже ужасное: творческое лицо и жить с ним до гроба, хорошего гроба.
Ну, не всякий, конечно, но - муто. Это история о точечке, такой в самой глубине человека, в самой глубине души его, очень для него святой, то есть сопутствующей ему тайно и постоянно, так что на самом деле и являющейся для него домом. Знать о ее существовании, отыскать и уметь там жить - доблесть невелика, так к колышку на лужке козу привязывают. Откуда уж в человеке берется такой колышек - сказать трудно, может быть колышек и есть он сам, и это хорошо, потому что вот у муто ничего такого нет, они ведь что-то вроде бомжей, что не столько романтично, сколько тяжело, и хотелось бы помочь им. Чтобы не кончал с собой кое-кто, например.
К крашеным тряпкам, к папье-маше, клеевой краске, пакле и опилкам.
Шатаешь себя из стороны в сторону, а ничего не меняется. Цвет глаз не переменится, близкие и наутро близкие, а кого не переносил, так и не переносишь. Разве что от подобных упражнений дурость всякого явней видна, а более - ничего. Да и что может перемениться, когда неясно, кто, собственно, свою жизнь раскачивает?
Напридумывали, понимаешь, всяких теорий и практик про то, что четвертое тело - казуальное, шестой космос содержит энергетики, а седьмой - кристаллические структуры…. Если мы это узнали, то, значит, оно это находится вне нас и отношения к нам не имеет. А мы сами - мало ли мы и без того к чему отношение имели.
Можем ли мы уловить смысл этой слабости, привязанности, страсти к ярким тканям, к папье-маше, к клеевой краске, пакле и опилкам, краске на клею, к поникшим головам, к утробным голоскам и истершимся костюмчикам, к полированным яйцеобразным головам в выгоревших на них конусиках из яркой, выгоревшей бумаги, к пакле, клею и опилкам, к растрепавшимся веревкам, лохматым, ослабшим, тянущимся от одного из них к другому?
Это было лирическое отступление. Теперь - опять технология. Программа называется со? - именно, с вопросительной интонацией. Включенная, приводит включившего в состояние полной оторопи. Что? почему? зачем? с какой целью? кто виноват? что делать? куда идти? куда податься? где я? что со мной? что это? кто я? зачем все? - все эти вопросы со страшной силой возникнут в результате работы элегантной и беспрецедентно-мощной программы со?
Скажите только со? и я вам отвечу: ну что же тут скажешь?
cо?
Если же кто-нибудь заявит, что я занимаюсь программированием сознания, то я отвечу: еще чего?
Зачем его программировать специально, когда это у него и так постоянная отрада: оказаться чем-нибудь запрограммированным. Вот, например, анекдоты: ну что такое анекдот, кто их запоминает, а услышит другой раз - уже ведь не смешно: то есть, сидит он уже в голове. Он, то есть, вполне благополучно вас запрограммировал, и не поверхностно, а серьезно: вы, по сути, состоите уже и из этого анекдота.
Или просто сказать: хорошо. Скажем, придя домой ноябрьским вечером, выпить красного горячего вина с гвоздикой, кардамоном и ломтиком лимона. Ведь и в самом деле неплохо?
Или, чтобы уж отчетливо: просыпаетесь вы утром по будильнику, еще находитесь отчасти в чертогах-с сна, его помните, и вдруг трамвай под окном: голова тут же переключена от сновидения на трамвай, к жизни. На место.
Я его не программирую, а заменяю в нем операционную систему. Так, чтобы при нажатии на любую клавишу, да и вообще, при любом импульсе от ваших членов и индрий на экране высвечивалась бы надпись: "Здравствуй, Вася!". Появлялась бы и, мерцая, исчезала и появлялась бы сбоку, поверх новая "Здравствуй, Вася!" - голубые буквы, желтые, красные, розовые, лиловые, красивые и, мерцая, красиво мерцая, исчезали бы, а поверх - не дожидаясь пока прежние исчезнут, опять "Здравствуй, Вася!"- если, конечно, Вас зовут Вася.
Сознание - почему бы не обходится со словами, как со знакомыми зверями - больше всего похоже на бесцветный кисель. Не на медузу даже и не на облако, а именно что на ошметок крахмала: примет любой цвет, вкус, и облик по вашему хотению, но сделать это не сможет тот. Кто убежден, что сам он и является этим сознанием. Сгусток, скользкий, не очень приятный на ощупь, но это и правильно: ведь вряд ли далекому от хирургии человеку приятны на ощупь его сердце или почки, а сознание - такой же точно орган тела. В любом случае, эта естественная неприязнь ограждает произвольного человека от желания его потрогать, ненароком навредив. Располагается же сознание нигде, потому что не важно, где оно расположено. Питается непонятно чем, развивается самостоятельно и ему, как и любому прочему органу, безразлично, кому именно принадлежать: организм, поэтому, старается его пометить, присвоить, привязать к плоти. Сознание же знай себе растет, пока растет, а его - нежное - прикручивают к телу веревками, веревки режут его, удерживая; сознанию больно и расти оно прекращает. И тогда, если кто-либо отправится посмотреть на него, то обнаружит лишь комок веревок, выпачканных в слизи: что - выбираясь оттуда обратно, на поверхность жизни - будет означать, что у человека сформировалось стойкое мировоззрение.
А вообще оно бесформенное, податливое, чуть скользкое, легко ранимое, чуткое и розоватое - когда еще не проснувшись, а за окнами - снег.
Теперь возник некоторый порожек: излагаемая история отчасти себя исчерпала, то есть - довела именно до этой черточки. Чтобы ей быть дальше - черту надо перейти.
Но тогда, конечно, предыдущее станет прошлым. Дело серьезное, поступок, скажем так, - тем более, что это правда - необратимый. Прежним вам тогда уже не быть.
Вот и нарисуем ее: длинной, для отчетливости, линией.
Съездите вечером, к концу рабочего дня в какой-нибудь микрорайон с новостройками: ну, если живете там, то и ездить не надо. Окна кругом желтые, подсолнечные: конечно, будь вы кем угодно, вы ничем не отличаетесь от тех, кто живет за любым из них - даже если и знаете что-то, чего не знают они, и умеете нечто, чего они даже и вообразить себе не могут. Но ведь вы же не простак, полагающий, что именно на него обращено доброжелательное внимание вселенной.
Впрочем, откуда мне знать о ваших взаимоотношениях с вселенной; что же, возможно, что и обращено, да только что с того: живете вы все равно тут, нет у вас еще одной непрерывной жизни, чтобы жить где-то еще. Вы живете тут, у вас нет даже слов, чтобы объяснить кому-нибудь, даже на пальцах вам не объяснить, где еще вы живете, еще и потому, что ваш случай всегда будет не предусмотрен.
То есть, может быть вы и живете где-то еще, хотя бы только потому, что вам так кажется, а то бы от идиотизма здешней жизни уже бы и умертвились. Только - не то, что другому объяснить, вы и своему уму не можете дать правильное понятие про то, где живете еще. Остается просто жить где угодно и не надеяться растолковать себе то, чего не знаете, тем, что вам известно. Но надо попробовать, надо. Но вы не можете даже отправляться туда, к себе, часто и надолго. Потому что это все равно не туда, куда вы бы хотели попасть. А спросить вам не у кого, потому что именно ваш случай всегда не предусмотрен.
Переселиться туда вам тоже нельзя, потому что для этого надо удавить свое тело, что некрасиво по отношению к жизни, пригласившей нас какое-то время пожить у себя. Между приличными людьми так не поступают. И даже разобравшись во многих Ниточках и Тайнах, вы не отделаетесь от Ниточек и Ловушек - потому что живете здесь, и этот порядок заведен не нами, и, если он такой, то, значит, выдержит поползновения не только отдельных лиц, но даже и больших организаций.
Откуда выходит, что все, по-вашему, существующее там, есть именно тут - раз мы не становимся призраками при осознании, что есть тут и есть - там. То есть, значит, их двух и нет вовсе. Может быть это и прискорбно, да что поделаешь.
Свобода - пустой звук, много пустых звуков. То есть, звуков без бумажного смысла. Ее, конечно, нет: где она? Круглая или жидкая? Она есть на секунду, когда прекращается какая-то несвобода: что-то щелкнуло, расстегнулось, отворилось, хрустнуло: с каким-то звуком. С пустым и ничего многозначительно не означающим.
Есть мнение, что знание закона не освобождает от ответственности в гуманитарно-правовой сфере и от подпадания под оный в естественнонаучных отраслях жизни. То же и в умственных процессах, лишь в более мягкой форме: не совсем не освобождает. То есть, если знать что и как происходит, то жить немного легче, но, в общем, ничего не меняется; даже, допустим, если у вас все в порядке с левитацией: куда вам улететь?
Если вы даже и Калиостро, вы же не учили в детстве свое сердце ходить, надавливая на грудь. Все происходящее с вами растет как трава, даже то, что вы придумали сами, так что незачем опасаться, ставя опыты над собой.
Программа кай. Полезна как подготовительное действие перед умственными занятиями: несколько размыкает скопившиеся в вас причинно-следственные, хронологические и терминологические связи. Работает, основываясь на каких-то естественных, почти анатомических основаниях: так, нет ничего проще, чем освободить руку из захвата - повернув ее в сторону большого пальца противника. Полезна она и в быту: способна вывести вас из напряженной ситуации - запустив ее, вы окажетесь свободны от ситуации тут же. Минуты через три - когда затухнет инерция организма - успокоитесь, и ситуация, бывшая напряженной, рассосется. Кроме того, ею легко снять приспичившее желание: внезапный голод, жажду и т.п.
Говорилось уже, что насчет программ не надо додумывать, пусть себе работают; можно, конечно, с ними бороться, демонстрируя что ли себе свои способности не поддаваться гипнозу. Разумеется, вы в состоянии их победить, но это что-то вроде победы над таблеткой аспирина благодаря искусственно вызванной рвоте.
Вначале кай вызывает ощущение некоторой оторопи, которое можно принять за наркоз или свободу. И не то это, и не другое, просто вы ускользнули от стремного момента, а они всегда будут, пока вы не вошли в волну.
Это вторая часть книги. Поскольку представленные в первой части сведения достаточную самооборону обеспечивают, теперь черед времяпрепровождениям.
Мы, муто, времяпрепровождениями не обделены, это даже наш предмет экспорта. Хотя бы уже и обычные привычки, которые надо только немножко вывесить на воздух, чтобы они стали времяпрепровождениями: что делаешь, проснувшись; зачем разгуливаешь, умывшись, по квартире; какое чувство имеешь при перепаде от минус десяти накануне к плюс четырем нынче; привычка в трамвае сесть именно так, как садишься - если свободно; связать состояние облачности с тем, какую мысль подумать, допивая кофе перед выходом из дома. Или уже частные привычки, вроде почесать в привычном месте спину, привычно вывернув руку и привычно негодуя, что подлежащее почесу место недостижимо; все это, понятно, еще и сообщает что-то нам о нас, зато как приятно зависаешь в этом привычном выверте руки, приняв организмом вид объемного зевающего иероглифа.
Но скажем и о разных способах отключения себя от яви: не говоря о веществах, есть схожие с приводимыми здесь программами, программы производящие кайф: типа малинового цвета с золотой пудрой поверх, густо-синего с тонкими восьмиконечными звездочками; темно-коричневые с зеленой линией, словно бы стебельком травы, сверх. Все это так, но заниматься сей темой не охота; какая разница, кто на чем тащится - какая, по сути дела, разница между любителем химии и дамой, воодушевленной балетом "Ангара". То есть, разница именно что есть - первый не будет рассуждать о высоком характере постигшего его экстаза. Поэтому, собственно, никакого заострения на высоких чувствах тут не будет: их ведь так просто вызвать такими штучками: желтой с красной точкой посередке, прозрачной с серебряной блесткой внутри, горячими с горчинкой. Пусть уж мясо остается мясом.
Несомненно, что само это стремление, эта слабость, эта страсть к отключке сообщает нам нечто о нас, то есть - о нас в качестве людей, а не муто. Странно, но все человеческие времяпрепровождения так или иначе, но ориентированы на достижение отключки: полной, частичной, мягкой, глубокой. Кайф оккупирует организм, настаивая на том, что даже педантичнейшие педанты, рациональнейшие рационалисты, верующие и трезвенники хотят лишь устроить жизнь такой надежной, чтобы уверенно на нее откинуться и, скрестив млеющие пальчики на груди, поплыть.
В этом, что ни говори, какая-то загадочная загадка: зачем же человеку так напрягаться, стараться стать каким-то там индивидуумом - с тем, чтобы стать лишь сосудом кайфа? Ангелы, верно, изумляются и крутят пальцами у висков.
Впрочем, ангелы. Что-то их в последнее время не видно. Поступают сведения об экстраординарном, но про ангелов - ни слова. И, по своему опыту: иной раз что-то и пролетит, но ангела никогда не видел. Даже не представляю, что они такое: какой величины, размером со снетков из Чудского озера или с само озеро? В компаниях в момент тишины говорят уже не "ангел пролетел", а "мент родился", что же - покинули они нас все? А ведь раньше, на какую картину ни взглянешь, гроздьями - и похожие, но разные.
Что такое ангел? Белое светящееся существо, почему светящееся, отчего спархивающее к нам? А ведь тогда вечерами было темно, глаза к темноте прирабатывались. Так что, может быть, они тихо светятся и посейчас, нам лишь, с электричеством, не разглядеть. То же и голоса: тут шумно теперь, им к нам не пробиться. Да и подумаешь, будто передача за чьей-то стенкой, а не ангел говорит.
Нет, если бы они здесь были, мы бы их чувствовали. Нет их. Мы, наверное, всем совокупным человечеством прошагали мимо места, где они обитают, как мимо полянки, на которой растет земляника. То есть, материалистически, планида наша миновала ту область космоса, где ангелы водятся.
Любое времяпрепровождение занимает полтора часа хорошего хронологического времени с возможным, но необязательным перерывом внутри. Отчего именно столько - понять трудно, но связано это скорее с антропологическими особенностями человеческого существа, нежели с закономерностями космического плана. Есть в полутора часах некая изощренная завершенность: пришел, полтора часа, ушел. Нельзя сказать, что этот прямоугольный, вытянутый, сглаженный с углов кусок времени имел бы своей причиной два спаренных академических часа: в основе здесь неминуемо что-то очень древнее и архаичное - так пара ослиных задниц определила ширину колеи, а, значит, и ворот, подворотен, улиц, следовательно - зданий, машин, да и вообще все материальные соотношения в цивилизации и характер отношений между человеческим телом и окружающей действительностью.
Но чтобы уметь времяпрепровождение, надо знать, что сам Воздух, внутри которого вы хотите его иметь, не есть нечто бесполое и пустое, но содержит в себе и такое, как морчи. Морчи не есть покров, кожа, пленка, но и что-то вроде этого; длительная особенность воздуха, имеющая внятные признаки: на вкус, на цвет и пр. Она дергает ум так, как поездная тряска дергает руку, пытающуюся поднести к губам стакан.
Способов борьбы с морчи два: первый и второй. От нее можно отстраниться или же войти с ней в полное согласие, пусть себе проницает все. В первом случае окружающее будет врагом, против которого всегда надо иметь наготове собаку, во втором - ее словно вовсе не будет.
На самом-то деле, морчи это просто слово, а ничего такого нет. Слово обозначает для краткости интерференцию, результат перемешивания чего угодно на свете в данный момент. Выбирая между способами, следует иметь в виду, что аннулировать то, о чем вы не осведомлены, гораздо сложнее, чем жить с этим в согласии.
Но морчи не только влияет на наши удовольствия: само разглядывание ее также род времяпрепровождения, вполне достойного стать любимым досугом, особенно при его регулярности и постоянном чтении газет: она меняется каждодневно, так что умение наблюдать ее перемены весьма полезно и с точки зрения практической. Но самое главное здесь то, что морчи - лишь следствие важной причины, речь о которой возникнет в свой черед.
Морчи определяет воздух, как определяют его разные запахи: если в компании поджечь еловую веточку, то настроение компании изменится; так же перемены в морчи меняют и настроение человека не способного не замечать ее одним из двух приведенных способов. Странное качество - если учесть, что она не существует.
Через некоторое время наблюдения становится понятным, что морчи слоиста: так в поезде обнаруживаем, что слоисто пространство за окном - разные планы поворачиваются перед глядящим с разной поспешностью, минуют его с разной скоростью, но проедут, в конце концов, все. Так же и тут - при кратком наблюдении видны изменения ближних слоев, затем средних и так далее, причем за год, скажем, наблюдений обнаруживаются перемены уже и в вещах, всегда представлявшихся незыблемыми. Подобно дорожным ландшафтам, скорость изменения морчи переменна, что зависит не от скорости езды, но от характера пейзажа: равнинного, горного, апокалипсического.
Морчи связана с искусствами по части смены мод и стилей и сопровождающими сие белибердой и путаницей. Так что, видимо, именно ею занимаются искусствоведы.
Что касается муто, то он отчасти человек, значит все эти дела распространяются и на него; как муто, однако, он должен понимать, что этой постоянно переменчивой субстанции не существует. Однако, умение иметь дело с этой весьма хорошо несуществующей штукой, поставляет муто великое разнообразие времяпрепровождений самых восхитительных: дело в том, что в морчи застревает история. Что предоставляет возможность увлекательных путешествий и приключений. Но все равно, главное для него - эту штуку не замечать. Человек же не замечать ее не имеет резона: он в ней живет.
От эпох обычно остаются смешные вещи. Всегда не самые главные кусочки их выживают, примазываются к следующей, служат ей. Уцелели случайно, никому специально не нужны, почти приживалы. Какие-то обычно орнаменты, линии, сочетания цветов. Так колера ар нуово перешли в 1961 году в гамму советских дензнаков - с рублевкой цвета самоа, с лиловым, дамским фиолетовым, порочной блеклой зеленью: эти деньги мог раскрасить Сомов.
Вообще, в модерне вещи все еще остаются вещами, чему-то еще служат, но, кажется, с явной уже неохотой: все эти изгибы их подразумевают если и не горячее желание облагодетельствованного художником вещества отказаться от своего создателя, то, во всяком случае, уже не обслуживать его личные надобности. Они что ли безупречно красивы, только - с человеческой точки зрения. Тот не замечает, что своеволие их в этой красоте уже зашкаливает: они далеко изощреннее - при всем стремлении авторов устроить с их помощью уголок насквозь гармоничной жизни - этого желания: да зачем же буквам становиться такими красивыми, гнуться-то им зачем уж так? Что-то слишком они стали живые, слишком себе на уме, а ну как уйдут жить, как знают, а мы останемся без алфавита.
Они, конечно, были правы - если бы ничего не менялось, то мы бы и жили теперь в чисто подметенном мире. Это было бы красиво и удобно, надо полагать. Они, в принципе, ничего были. А Климт даже хороший. И Бердсли хороший. И Гауди так, неплохой. Хотя вот Ходлер - отвратительный. А Шехтель ничего, почти хороший. И Тиффани хороший. А Розен - просто замечательный. И Брэдли хороший. А Сомов - так себе. И Дени так себе, да и Муха не слишком, а Штук просто ужасен.
Они захватили все пространство от культовой живописи до брелоков, основали промышленное производство безделушек и, того не желая, отпустили вещество на волю: более оно уже не станет подчиняться. Это был последний раз, когда искусством еще могли заниматься люди; это, что ли, последнее человеческое искусство и окончательный конец человека как меры всех вещей. Ну так и что нам до него.
Это раньше было искусство, а теперь разделилось на сочиненку и на так просто: в обоих случаях для восприятия требуется весьма специфическое понимание красоты. И, в любом случае, к людям искусство теперь имеет весьма слабое отношение.
Человеком, поэтому, теперь быть очень трудно. И грустно, и скучно. Поэтому вести себя в обществе подобно человеку есть дело чести, доблести и геройства муто.
Но, как и всюду, есть счастливый выход: если только понять, что искусство не имеет отношения к человеку, как оно тут же примется опять его иметь. Но уже не имея в рассуждениях идеальный, хранящийся на небесах, килограмм, а так как-то. Перестала быть музыка вообще, но теперь есть конкретные звуки в перепонках: с возможным скандалом билетерш за дверью, чьим-то кхеканьем и грохотом за сценой. Не важно, короче, что есть где-то Лувр при всех его картинах, но вот та репродукция, которую вы разглядываете теперь, в таком вот ее качестве и, скажем, при насморке, зато - теперь.
Откуда ясен механизм времяпрепровождения муто: поскольку, начиная с двадцатого века, любая вещь умеет существовать отдельно, а не привязываясь к человеку, то и общаться с ними следует немного иначе. Поняв - каким образом, вы точно также сможете общаться с чем угодно. Что вы думаете, если вы фантазировали, что де оказаться бы сейчас в Лондоне, вы там не оказывались?
Но и это не свидетельствует об особенной роли отдельно взятого муто в деле мироздания; тем более, что изготовленных с одной матрицы муто в мире существует одновременно десять-двенадцать. Обычно они находятся в разных местах, да и в разном возрасте (пола - тоже разного), так что двойника встретить и опознать трудно. Впрочем, можете попытаться войти с ними в отношения на удалении, что полезно, так как речь же не о том, как бы вы вели себя в других обстоятельствах, где жили бы и кого бы любили, но - чем именно вы занимаетесь в других обстоятельствах. Так или этак, вы все равно чувствуете их постоянно, являетесь, собственно, одним и тем же. Но не совсем. С точностью до души.
Год примерно 1908. Париж, пардон. Монмартр. Поздняя осень, грачи улетели, вечер, холодно, моросит дождик, скоро зима, очень даже холодно, мокрый - непривычный здесь снег. Кабачок неподалеку от Сен-Жана, на спуске к площади Пигаль. На улице пусто, окна запотели, в стеклах отражаются белые лампы над стойкой, но в зале полутемно; на улице, перед окнами небольшой скверик, там - трудно различить в сумерках - то ли фонтан, то ли какой-то железный навес, пустынно. Тепло, накурено, шумно, народу здесь довольно много: все, кажется, друг друга знают. Сырая теплота, одежды недавно пришедших еще не просохли. Они друг друга знают, в зале темно, говорят громко, хохочут, проходит время, дело к полуночи - оттого хохочут совсем уж раскованно. Сияет стойка, все окна выходят на площадь, на булыжники падают расширяющиеся, не достигающие ограды сквера куски темноватого света сквозь портьеры: портьеры красноватые, бордовые.
Внутри темно, немного душно, блестят медь и латунь, они хохочут, поют "на ней была драная юбка, водилась она со шпаной", они тут все конкретные: булочник, торговец, прохиндей, шулер, каменщик, белошвейка, девица, - прямодушные и недвусмысленные. Пьют вино, ходят между столиками, пересаживаются - проходят по залу пританцовывая, совершенно конкретны. Уже существуют телефон, автомобили, синематограф. Столы и стулья тяжелые, портьеры красноватые, пыльные, абсент еще не запрещен, ЛСД еще не изобрели, желающие могут дышать эфиром. Еще и Пиаф не Пиаф; вешалка возле входа - справа от него: деревянная - палка с ободом сверху и рожками, на которых несколько шляп. Слева стойка. Метро уже существует, и Гимар уже оформил входы на станции.
Открывается дверь, вошли двое, одеты прилично, один выше и крепче, другой невелик и сухощав: Аполлинер с, кажется, Жакобом. Сумрачно, красные шторы, душно, накурено, на столе уйма всякой всячины, блики на латуни и никеле, сырые плащи, снежинка - скажем - тает на шляпе Жакоба. Шумно, хохочут. Поют: "У Бирона был дивный пояс, он подарил его слуге…", все наглядно конкретные и какие есть. Равно как вошедшие, равно как их занятие: поэзия конкретна, как стакан вина, и жить должна сама, а не соусом к чьим-то страстям. Ах, Макс, - говорит Гийом. - Художник - это прежде всего тот, кто устремляется за пределы человеческого". Жакоб согласно кивает и отнюхивает из баночки немного эфира.
Так человечество оказалось без посредников в прямых отношениях с тем, что называется тхалимос. Но беда в том, что тхалимос не имеет отношения к человеческой психике, то есть, его присутствие человеческой психикой не воспринимается: так, говорят, кошка не видит спокойные предметы, хотя, конечно, кошка видит все, что ей надо, а вот человек не всегда это умеет.
Рассуждая естественнонаучно, скажем, что природа тхалимоса волновая и дискретная одновременно, то есть всякий раз, когда глядишь на него, он конкретен, между разами же - меняется.
Разумеется, понять что это такое можно, его назвав.
тхалимос
Было бы нелепицей сказать, что обязанности муто связаны с некоторым дополнительным каналом восприятия. Не в том дело. Увы, это человеческий вздох, существование тхалимоса обнаруживает, увы, несостоятельность попыток отыскать или добиться бога с человеческим лицом.
Здесь пока существенные волновые свойства тхалимоса, так что на время будем называть его просто волной - но только потому, что склоняется тхалимос как-то коряво. Волна же как таковая не должна наводить на мысль о множестве наскакивающих на что-то волн, просто такое слово.
То есть, как бы продолжая рассуждать об искусстве, никаких шеренг покорителей художественных пространств, стряпающих нечто принципиально новое, нет, но есть организмы, находящиеся в волне, которым некуда деться от ее текущего вкуса. Случайно же оказаться там нельзя; можно обнаружить, что там оказался, но этому ничто не предшествовало - пусть эта деятельность и проходила не в предлагаемых здесь терминах. Организмы искусства это хорошо знают: они чувствуют, когда дело пошло - зацепился, потащило, едем.
Для того же, кто по своей профессии с художествами непосредственно не связан, невозможности войти в волну нет, но это требует уже целенаправленных усилий. Впрочем, способность ощущать тхалимос, к счастью, вовсе не то же самое, что вход в него: "к счастью" потому, что это действие серьезное и необратимое. Да и просто опасное, не зря ведь некоторые психотехнические группировки категорически запрещают своим людям лезть в волну.
Оказавшись в волне, человек - не будем уже специально говорить о муто, поскольку кроме них до этого места уже никто не добрался - обнаруживает себя обретшим кучу благ. Ему, например, мало уже что надо читать и мало что надо обязательно посмотреть - это получается как-то само собой: нужную книжку всегда домой принесут. Не нужно ему заботиться о своих силах, специально себя блюсти, волна прокормит. Не надо что-либо специально изучать - все образуется по ходу жизни. Да и просто как подставка под жизнь волна хороша, бытовые обстоятельства угнетают меньше, а чувства - страстно обострены. Такая, в общем. Открывается удобность существования.
Беда в другом: человеку надо куда-то рассовывать то, что в него валится, иначе его разорвет, как резинового зайчика в дырочку брандспойтом. Если варианта нет, то человек начинает перегреваться, его постоянно лихорадит, он принимается колобродить, без толку бегать по городу, буянить, скандалить, выяснять какие-то отношения; постепенно его расшатывает до того, что ему и дорогу сложно перейти, нарушится координация, начнутся нелады со здоровьем. Тогда если ничего летального с ним не случится, то однажды утром он проснется спокойным. Но вскоре поймет, что из волны - выкинут. А вернуться туда очень сложно, а делать вне нее - совершенно бессмысленно, тем более, если помнишь, как это было там.
Вообще, все эти слова - не более чем демагогия, поскольку вход в волну не производится никаким перешагиванием ни через какую веревочку. Решается это чем-то непонятным, что сильно уменьшает число несчастных случаев.
Ощутима волна, вне всевозможных внешних событий, даже физиологически: время от времени, примерно через час-два она наезжает, наваливается на голову, но это вовсе не означает, что нужно немедленно все бросить и пойти заняться Возвышенным: она просто так себя ведет. Если подобное поведение вашей головы вас раздражает, то просто не обращайте внимания - ведь если обращать внимание на то, как идешь по улице, то и это совершенно невозможно: постоянные, сотрясающие весь организм толчки, картинка в глазах шарахается из стороны в сторону.
Когда живешь в тхалимосе, очень многого нельзя. Запреты не носят отчужденного морального характера, речь не о моральном облике, но о банальной безопасности. Общий список требований представить сложно, поскольку тут надо понимать, что именно следует делать в конкретный момент. Это что ли уже почти Дарвин: если кто не понимает, что можно, а что нельзя, то недолго ему не понимать. Здесь опасно, будьте внимательны.
опасность: опасность, угроза, нависать над, козни. Осторожность, осмотрительность, бдительность, оборона, самооборона, ковы, дурные намерения, интриги, подозрительность, осмотрительность, на цыпочках, ползком, глупость, тонкий лед, ушки на макушке, скрытые намеки, неотвратимость, необратимость, агрессия, кто это сзади?, угроза физическому состоянию личности, общее собрание, предумышленное действие, непредумышленное действие, обыск, авитаминоз, кутузка, ледниковый период, парниковый эффект. Огнестрельное оружие, пирожки с грибами, никуда не свернуть, заман, зарин и В-газы, иприт, люизит, высокое напряжение, дыра в полу, открытый перелом, переход границы, случайность, нелепо, обреченность, нервное расстройство, частичная потеря памяти, полная нетрудоспособность, опасность. Впрочем, странно: когда у нас говорят о том, что от судьбы не уйдешь, речь ведь не о судьбе, а о безвременной кончине.
Хочется, впрочем, дабы читатель оценил изящество траверса в духовных пространствах, осуществляемого моим трудом. Труд сей элегантной и последовательной линией изложения объехал традиционных персонажей, сочинения подобного рода, как правило навещающих: разнообразных демонических существ. И не потому труд обошелся без них, что я сделал это намеренно, но именно линия жизни, предлагаемая в сочинении, минует места обитания этих гадов.
Разумеется, отчасти это связано с географической принадлежностью труда: Северо-Запад не вполне благоприятная среда для их обитания - не очень-то им, верно, по нраву общаться с людьми, привыкшими питаться морошкой, ягелем и мороженой треской - с людьми спокойными, рассудительными и корректными. Демонам здесь трудно жить, нам, впрочем - тоже, а, значит, слабы они против нас будут, раз уж мы тут все равно живем, а они - нет.
Не говоря же об изяществе линии и географии отсутствие их связано и с фактурой моего сочинения: неброской, обошедшейся без пряных страстей и эмоциональных деклараций. В пространстве серо-белого цвета демоны не могут остаться незамеченными - даже облаченные в маскхалаты. С лыжами на плече.
Если объяснять взаимоотношения тхалимоса и частного лица, то можно сказать так, что есть сознание частного лица, имеющее вид сгустка крахмала, и есть тхалимос, который есть сгусток большого крахмала. Так что они в родстве, как и все крахмалы на свете. Тут можно думать дальше: является ли крахмал индивидуальный краями всеобщего крахмала, или же крахмал меньший есть разделяемый на порции общий крахмал, или же личный крахмал есть просто тот же самый. Что и всеобщий.
Эти три мнения могут немедленно развиться в три принципиально различных мировоззрения, которые, в свою очередь, способны породить три религии или три теории о взаимоотношениях человека с мирозданием, причем все они будут иметь в своей основе такой мощный аргумент, как естественную человеческую брезгливость по отношению к слизи: все эти недоваренные яйца, моллюски, медузы, сопли и проч. телесные выделения.
Это совершенно ненужное отступление потребовалось лишь для еще одной наглядной демонстрации того, насколько быстро любая метафоризация достигает банального результата: язык, иначе говоря, работает как автомат с газировкой: в него словечко, два-три звяка внутри и готово уже что-то, до вкуса знакомое, смахивающее на солярисный океан или, когда подкрасить чувствами, на молочные реки с кисельными берегами.
Из чего следует вот что: ведь основная функция вышеупомянутых демонов состоит именно что в подмене натуральных продуктов на подобия, сделанные из разного рода пиломатериалов. То есть, следует признать, что живут все же демоны между нами, живут - именно что коварно скрываясь в самом великом русском языке, изобразительные возможности коего принципиально необъятны. Таковы их козни: делать речь невозможной.
На самом-то деле, демоны тут особо и не причем, неприятности такого рода связаны с желанием иметь перед глазами комикс, желание справедливое. Потому что тхалимос в целом на комикс и смахивает: цветочки расцветают, цветут, опыляются пчелками, становятся ягодками. Ягодки кушает животное, животное убивает бредущий по опавшим листьям охотник, по гнилым листьям, осень, животное закоптили, снег пошел, животное едят, снег падает, холода, трещат деревья в лесу, животное подъели, холодно, снега, жрать больше нечего, увы, шопен. Закон природы.
Можно сказать, что тхалимос состоит из постоянно меняющихся конструкций, которые - погружая их в жизнь - облепляет вещество: медленно оседая в явь, оказываясь зачем-то музычкой, играемой на плоской площадке перед гостиницей в центре Львова в субботу, в полдесятого утра, шершаво извергающейся из медных труб, оказываясь и этими трубами, и музыкантами, да еще и сквером, и гостиницей, и небом над городом, и этим, совершенно не в такт громыхающим человеком с барабаном: может быть, кончено, скорость звука ударов меньше скорости звука духовых, но все равно. Все они сделаны из одного и того же - и сам музыкант тоже, и даже деньги у него в кармане.
Вообще, деньги тут упомянуты уместно. Можно оценить ситуацию так: тхалимос постоянно предлагает вам не то чтобы кредит, но некоторое дневное содержание. Типа денежное вещество, которое вы можете потратить на что угодно. А когда вы это тратите, то у вас возникнет ощущение: правильно это сделано или нет. Когда вы, осуществив желание, чувствуете, что правильно - это апо. Апо - очень важная штука, так как именно постоянное ощущение апо есть единственный ориентир в волне.
практическое занятие. Разберем стихотворение Ходасевича "Большие флаги над эстрадой, Сидят пожарные, трубя. Закрой глаза и падай, падай, Как навзничь - в самого себя. День, раздраженный трубным ревом, Одним движеньем отодвинь. И, закатив глаза под веки, Движенье крови затая, Вдохни минувший сумрак некий, Утробный сумрак бытия. Как всадник на горбах верблюда, назад в истоме откачнись, замри - или умри отсюда, В давно забытое родись. И с обновленную отрадой, Как бы мираж в пустыне сей, Увидишь флаги над эстрадой, Услышишь трубы трубачей".
Первый вариант стихотворения написан 26 июня 1922 года в Риге, в Верманском парке. Это самый центр города, парк не очень велик. Но мил и разнообразен - в свое время там не поленились высадить деревья самых разных пород, жестянки с их названиями, прикрученные к стволам проволокой, еще сохраняются. В парке постоянно собираются шахматисты, играющие на интерес, среди них имеются типы весьма колоритные, часто используемые местными литераторами в опусах. Еще в парке есть фонтан и так называемая "баранка" - ранее, кажется, ресторанчик, потом - клуб работников автомобильного транспорта. Потом там был видеосалон. Потом вообще все закрыли. Главным же объектом парка является довольно крупная летняя эстрада - большая, вполне еще целая дощатая ракушка. Сидя перед ней, Ходасевич и оказался в чувстве, приведшем к написанию сего стихотворения.
Что из него понятно? Написано оно, конечно, нормальным человеком, вовсе не муто. Впрочем - человеком чувствительным достаточно для того, чтобы ощутить некоторые, сомнительно относящиеся к нему вещи, которые он, разумеется, воспринимает на свой, самоозабоченный лад.
Все эти тут и там, вхождение в волну с закрытыми глазами, какие-то неуместные ныряния типа в утробу. Разумеется, присутствует многое из того, о чем шла речь: и ощущения себя, как расположенного у себя за спиной, естественное для неопытного человека ощущение перехода к себе, связанное с каким-то вещественным угадыванием: заворожить единым словом - нажать на верную клавишу. Минувший сумрак некий - никакой не сумрак и вовсе не минувший. А просто-напросто сама волна в чистом виде, не облепленная веществом. Проявления которого соотносятся в текстике с трубами, синим звуком. В общем, сближение вещества с музыкой, особенно - с духовой, вполне общее место. Существенно тут и восстановление своей долготы, длительности - родиться в давно минувшее и означает на пафосном человеческом языке простое восстановление собственной протяженности во времени. Стихотворение, собственно, о том, как бывает, когда человек встречается с волной, в которой не находится. То есть - он ее ощутил и весь этот вполне нетривиальный опыт потрачен на само стихотворение. Может быть, неплохое. "Плавно Амур свои волны несет", короче.
Мы же подошли к основному времяпрепровождению: занятие это называется * и вслух произнесено быть не может.
Любое желание реализуется именно для того, чтобы приучить себя к точному ощущению апо. Которое не следует путать с удовольствием. Не есть это и то, что, скажем, уместно. Нельзя сказать, что это то, что правильно: здесь же никто не стоит в сторонке и не оценивает - нет, собственно, такой стороны, откуда виднее. Просто все, что вы осуществите, будет либо апо, либо нет. Дело серьезное, примерно как если бы некий шпенек вошел бы в предназначенное для него гнездо, разве что ни шпенька, ни дырочки нет. То, что апо сейчас, не будет им уже через полчаса. Впрочем, может им и остаться.
Когда вы чувствуете апо, как предмет в руке, тогда и начинается * - начинается время, в котором можно жить правильно. Нечего и говорить о том, что все дальнейшие действия не связаны с вашим норовом, пристрастием и самочувствием, а для нормального человека могут выглядеть абсурдом. Все очень просто: вы знаете, что должны сделать ход и делаете его. Но * - это не игра, потому что это - *.
Есть отчетливые прелесть и подъемная сила в осознании того, что исполнение желаний даже твоего тела оказывается не просто частным удовольствием, но необходимо правильному ходу всего мироздания. Чувство это высокое и отчетливое до такой степени, что даже снег падает в подобные моменты как-то особенно тихо и со значением.
Более того, войдя в *, вы тут же принимаетесь видеть правильность или неправильность происходящего вокруг вас: вы будете радоваться тому, как правильно заходит солнце, как хорошо льется вода из под крана и даже будете удовлетворены умелостью, скажем, поездного воришки, невидимо вырезавшего у вас из сумки кошелек.
Говорить о том, что *- игра, нельзя хотя бы потому, что в * вы не знаете, с кем, собственно, играете. К тому же вам неизвестны ее правила-которых, тем более, и не существует вовсе. * не кончается, но занимает все время жизни участвующего в *; партнера, другой стороны в * нет, что имейте в виду, когда в вашем доме начнет сыпаться штукатурка, царапая мебель и покрывая пол белой пылью.
Правило * очень простое, а именно - когда требуется, вам надо что-то сделать: * - это жизнь в постоянном внимании, вознаграждаемом разнообразными удовольствиями от своего присутствия на этом свете.
Представьте, вот к вам зачем-то приходит человек, отчего-то просит сделать вас нечто: вы не понимаете, почему он пришел к вам, он сам не знает, зачем пришел и почему именно к вам; с чего он взял, что ему от вас что-то нужно: зачем он здесь? Что должны делать вы? Какого рода отношения могут возникнуть? Какие действия требуются от вас? И все это потому, что для участника * уже нет событий и происшествий вне *, но всякий такой случай есть ход в *.
Конечно, любой такой ход может иметь и характер неделания чего-то. Вы можете не согласиться стать резидентом на Мальдивских островах или прыгать из окна. Впрочем, разговор о действиях и бездействиях нелеп: в * никто ничего не делает - участвующий не делает ходы, но либо дает, либо нет чему-то произойти.
Очевидно, результатом * может быть только поражение участника: его выигрыш всегда только в продолжении игры. Любой неверный ход влечет за собой проигрыш. Но вам там хорошо, пока вы играете, значит, будете стараться.
По ходу * риск возрастает, участнику все сложней. Ему не стоит надеяться, что * будет продолжать требовать от него одного и того же: гладить очередных кошек или, скажем, содержать в образцовости свой город. Играющий легко поймет, когда дело его кончено: возникнет ситуация, которую он не сможет разрешить, именно из-за того, что ранее ошибся. Так как в * никто еще не выигрывал, и дело это личное, то нельзя сказать, до какого рода требований дело доходит через полвека в *.
Такое положение участника свидетельствует, вроде бы, о жестокости *. Что же, да. Добавлю: любой ход в * окончателен, его не переменишь, при этом всякое действие участника есть вообще последнее, что он делает в жизни: всякий ход последний - так для меня эта история последнее, что я делаю в жизни. Как говаривал Холмс: это дело достойно - когда будет окончено - завершит всю мою карьеру.
Но * - единственная возможность для муто жить свойственным ему образом.
И вы ничего не поймете здесь, если приметесь всерьез искать объяснение происходящему: все это такая маленькая плутоватая леди. Которой наплевать на все ваши заслуги перед Отечеством. Иногда она ляжет с вами, но из этого не следует ничего, желание же снискать ее благосклонность будет лишь расти, но в конце концов она оставит вас навсегда, и вы сдохнете от тоски.
У нее, видите ли, потому что свои взгляды на то, кто вы такой и чем вам следует заниматься, а желать ее вы можете, сколько душе вашей угодно.
Не думайте только, что в * вы оказываетесь в положении вечного студента, регулярно потеющего в ожидании очередного грубого вопроса экзаменатора, это не так: впрочем, от вас, конечно, не будут требовать поверх курса, который вы должны были пройти, утешение это, конечно, весьма слабое.
Зато все эти чувства - не слишком высокие, надо согласиться - когда сдавший очередной экзамен с наслаждением наслаждается видом остальных, туда еще не заходивших, а у него уже свободный день с возможным пиршеством впереди… но вовсе не в этом находит себе отраду чувствующий в *.
Вокруг него все начинает двигаться, притом - именно понятным ему образом: все окружающее становится полем *, где ничего не происходит просто так: события повторяются, рифмуются, одни и те же фразы почему-то произносятся разными людьми и надо понять почему; люди, о которых подумали, звонят вам, желательные события происходят, интересующее вас оказывается в вашем распоряжении, воробьи летают красиво, лужа замерзает отлично, их этих дудочек исходит именно этот звук.
Когда что-либо случается, то надо помнить о том, что произошедшее заняло вполне определенное, свободное место. Но - без спекуляций с сослагательным наклонением - следует подумать о других событиях, которые могли бы оказаться на этом месте. Ведь и те могли бы произойти. А произошло именно это. Имеющегося всегда меньше, чем отсутствующего, но об отсутствующем реже думаешь: появление любой случайной вещи в доме должно озадачить участвующего в * - конечно, появилась и появилась, но если учесть количество вещей, не появившихся? Тем более, при явной рифмовке событий, что, тем более, касается мыслей, которые ведь вовсе не всегда прямо вызваны тем, что вы прочли, или тем, что кто-то сказал.
Почему произошедшее теперь произошло именно теперь, могло ли оно случиться позже или раньше? И что это значит для вас лично?
Впрочем, эти смутные связи принадлежат именно что к тем сферам бытия, где муто чувствуют себя как дома. То есть - где они дома. И, разумеется, им не следует пугаться, когда вся эта петрушка начинает раскручиваться - т.к. это сильно пугает. Вначале. Позже - все равно пугает, потому что все равно ведь слегка напугают руки, как бы тянущиеся к вам ниоткуда.
Начальный испуг не стоит отдельного разговора, подумаешь - обнаружить некую наглядную разумность невнятной природы, направленную новичку чуть ли не в лоб, ерунда. Настораживать должна обстановка, предшествующая ходу: уже само осознание его необходимости, легкая лихорадка, спутанность мыслей. Иногда неприятны периоды, связанные с подключением к более сильному току, такое часто происходит в полусне, когда на лежащего наваливается нечто, желающее его размазать. Иногда там приходится и умирать, причем, надо отметить, смерти происходят вполне натурально - что до телесных ощущений, тут имеет место известная изощренность *, так автору однажды пришлось отдать концы даже в результате атомного взрыва: ощущение такое, будто все клетки тела, находившиеся ранее в тесной и прочной связи друг с другом, от излучения эту связь теряют, связи моментально сгнивают; поначалу с телом еще ничего не происходит, но ты уже чувствуешь, что, еще дыша, уже мертв. Нечего и говорить, что подобные истории хорошо расширяют горизонт.
Но это еще не настоящий страх. Настоящий возникает во время, содержащее в себе ход, и не от ответственности, с ним связанной, а как-то так: вокруг внезапно становится пусто: все и движется, и всего много, но ничего этого нет: пустота, будто в мире не осталось ничего - особенно это жутковато летом, по контрасту с благоухающей природой. Незачем тут оглядываться по сторонам, не надо делиться своими ощущениями с окружающими, тщетно выяснять у знакомых вам коллег по * , не происходит ли с ними нечто похожее - эта пустота всегда предназначена лишь для вас.
Торопиться с ходами не надо, никто от вас спешки не хочет, вам лучше известно, сколько времени предоставлено на очередное действие; оно, то есть, само знает, на сколько вы ему в этот раз нужны.
Вот, собственно, и все, что касается введения в *. А так как и сама книжка, являясь ходом в *, про * и писана, то вот и вся книжка. Понятное дело, окончания всегда нелепы, какое-то неловкое переминание в дверях, вспоминая о чем не сказал. Много о чем. О городах, хотя бы, какие бывают во сне: почему-то с привычными названиями, они отличаются от земных двойников роскошью и чистотой. О том, с кем там можно встретиться и что они рассказывают. Об отелях, в которых обитатель * может прийти в себя, устав здесь - там у каждого из * есть такое место и, конечно, он может его отыскать, погуляв по пространству. Не рассказано о том, как вести себя во сне, переходя очередной порог; о том, как вести себя там со знакомыми или близкими вам умершими (впрочем, что тут рассказывать: ведите себя с ними, как с живыми, и не брезгуйте до них дотронуться. Ничего не сказано о том, как какая погода влияет на * , да и вообще, о погоде мало - ничего, например, о тумане, о заморозках, середине марта; очень мало про кошек и совершенно не упомянуты собаки - даже те из них, которые глядят налево-направо перед тем, как перейти улицу; ничего о выражении лица человека, вошедшего в кафе с мороза, ничего о том, как он разминает красные руки, как оглядывается по сторонам; ничего о том, как женщины взмахивают полой пальто, садясь у стойки; очень мало о запахах и почти ничего о звуках за окном, даже неожиданных; ни о бьющем в глаза свете прожектора.
Увы, право же, столько недоговоренностей, что если меня спросить теперь, на лестнице: так к чему все это, про что? мне не останется ответить ничего, кроме: так просто, яхонтовые.
