Борис Михайлов Анжелике Кауфманн

В Швейцарии вообще не любят монументов. То ли от изначальной демократии, доставшейся в качестве пережитка общинного первобытного устройства, а отсюда и первичное всех перед всеми равенство и отсутствие культов личностей. Правда, имели же некоторые персонажи какие-то особые заслуги перед историей как региональной, так и общемировой, например, Песталоцци. Отчаянный экспериментатор-педагог, первым понявший, что образование ребенку может дать не столько зубрежка дисциплин, сколько взаимодействие сердца, рук и головы, то есть знания достаются через игру. Песталоцци есть несколько памятников в Гельветической конфедерации - в тех местах, где проходили важнейшие этапы его жизни. Стоял подобный и в городе на Лиммате, где Песталоцци родился. Но 1999 год преподнес монументу сюрприз, как и трем остальным цюрихским истуканам. Одна из важнейших финансовых столиц мира придумала изощренный способ, чтобы «деньги работали». На полгода памятники сняли с постаментов и отправили в путешествия по разным районам города и путям железной дороги. Относительно железной дороги вот уже многие годы самые радикальные интеллектуалы Цюриха озабочены тем, как бы выкупить в странах бывшего Советского Союза Ильича с указующей рукой и поставить его на подъездах к Главному железнодорожному вокзалу. Ведь именно оттуда Ленин в пломбированном красном вагоне отправился в путь для выполнения поставленной задачи, а заодно и делать революцию, что вылилось в кардинальные изменения мировой истории. Но нет у цюрихских интеллектуалов решительности и неопределенны их требования к качествам возможной достопримечательности. А потому между снующих туда-сюда поездов расположили пока крепко сидящего на коне Ханса Вальдмана - второго выбранного городского бургомистра, которому когда-то отсекли голову, но в ХХ веке вспомнили о заслугах, воздвигнув изваяние. Стоимость разъездов памятников по родине дадаизма стоит 350 тысяч швейцарских франков. Организатор и вдохновитель акции «Transit» - господин Моргенталер (Jan Morgenthaler).



Совсем уж нормальным памятником представляется работа Ильи Иосифовича Кабакова в Базеле. Сооруженный, к счастью, до того как Кабаков впал перед кем-то в немилость и у него отобрали заказ на оформление берлинского рейхстага. «Памятник потерянной перчатке» (Denkmal fьr verlorene Handschue) еще стоит на живописном берегу Рейна у начала элегичной каштановой аллеи. Затерявшийся на гравии муляж, привинченный накрепко железным пироном к бетонному цоколю, выявляет дуга пюпитров с металлическими досками, на которых выгравированы четырехъязыковые комментарии кабаковских героев, определяющих глобальную проблематику. Кто-то вспоминает о прелесной незнакомке, кто-то недоумевает относительно нерадивости дворников, кто-то поворачивает взгляд в иллюзии ушедшего. Красота мира врывается через малозначимый, на первый взгляд, банальный предлог, романтика прячется за сентиментальностью.

Ретроспектива Emmy Hennings-Ball положила еще один камень в умозрительный памятник дадаистскому движению. Актриса, шансон, морфинистка, персонаж богемы, проститутка по случаю на краю общества и честная супруга. Уроженка Фленсбурга с ранних лет хотела посвятить себя сцене. Работа в передвижных театрах и театриках приносит ей славу, многочисленных поклонников и друзей. Течение жизни выносит ее в Мюнхен, где благодаря ангажементу она получает работу в легендарном художественном кабаре Симплициссимус. Через знакомства в артистическо-литературной среде она обретает соратника и спутника Хуго Балла. Ярая противница войны в переломный период эмигрирует в Швейцарию, где становится одной из деятельных основательниц кабаре Вольтер на Шпигельгассе в 1916 году. Среди ее ближайших друзей Who's who авангарда 20-40-х годов - Фридрих Глаузер, Рихард Хюльзенбек, Ханс Арп, Софья Тойбер Арп, Эльза Ласкер Шулер, Йоханнес Бехер, Герман Гессе. После смерти Хуго Балла она все более и более занимается собственным литературным творчеством и изданием трудов супруга. Персональная выставка в цюрихском Штраухофе представила довольно неординарную яркую личность вполне самоценную и без приставок. Ее преданность всем видам приключений, странствований по возможным высотам и глубинам, предоставляемым ситуацией, проходила без потери собственных привязанностей, постоянств. Жизненный концепт был настолько прост, как и соблазнителен - трап парохода и дорожный чемодан.

К безусловным памятникам отнесем недавний труд Биче Куригер, соиздательницы журнала «Паркетт». Она провела в двух местах (Цюрих, Франкфурт-на-Майне) просто гигантский по объему показ швейцарского альтернативного искусства последних лет. С легкой улыбкой на устах выдержала обязанность общения с сотнями живых искрометных талантов. Ее марка - солидность, шарм и обаяние - объясняет тягу к красивости в названиях. Сейчас был «Свободный взгляд на Средиземное море»(Freie sicht aufs Mittelmeer). Как известно, не обладая собственными морями либо кусками морей, швейцарцы всегда стремились почему-то к необозримым водным просторам, а заодно к альтернативе и внутренней раскрепощенности. То есть к свободному дыханию через гипнотически чарующую свежесть ветра. Для наименований Биче всегда берет обкатанное богатыми смыслами словосочетание. В данном случае в начале восьмидесятых молодежь Цюриха как-то очень резко удивилась дорогостоящей реконструкции здания оперы и потребовала немедленного создания фонда для молодежной альтернативной культуры, высыпав на улицы и вооружившись, чем попало. Неакадемическая панк генерация скандировала тогда: «Прочь со своими Альпами, свободный взгляд на Средиземное море». Параллельно с уличными происшествиями в художественном мире произошло некое эстетическое загрязнение от происшедшего взрыва возмущения, каковое следует понимать как яркое проявление народной культуры («Мы устали звездам выкать, мы узнали сладость рыкать» из Хлебникова еще). Стремление уйти в горизонтальные средиземноморские перспективы тогда обернулось сейчас сладкими речами политиков о том, как художнику сейчас в Швейцарии жить хорошо. Помимо всего, издан очень хорошо решенный в дизайне том текстов и картинок, с индексом нонконформистских залов (составлен при помощи Юрия Штайнера). Но не это главное. Выставку можно рассматривать с разных позиций. Иначе трудно представлять варианты освоения громоздкого, переполненного старым искусством пространства в 6000 кв.метров. Была совершенно удивительная инсталляция Томаса Хиршхорна. Абсолютно необязательная и эфемерная. На Хеймплаце, перед музейным зданием для очевидцев развернули нечто параноидально-трогательное, кардинально необязательное по сути. Плюшевые мишки Teddy Bear, букеты цветов, свечи горящие, коробки из-под сигарет, наклеенные на картонки фотографии, вырезки из газет с отчеркнутыми восклицающими кусками. Спонтанное проявление любви - алтарь посвященный Ингеборг Бахман, швейцарской писательнице, если кто читал, кто-то слыхал и, возможно, кто-то имел в виду когда-нибудь прочитать. Но здесь по-серьезному, взахлеб голосил и рвал волосы явный фанатик-поклонник, призывая к солидарному поклонению, указывая на недалекий адрес одного из местопребываний знаменитости. Не было никаких комментариев, объяснений того, что это - инсталляция современного искусства, зачем и почему все сделано так, и люди реагировали голо, беспомощно, отзывчиво. Отдаваясь чувству. А чувство вело, конечно же, к тому, чтобы пожалеть героиню и анонимного фана, разведшего воскурения. Знакомая художница, добиравшаяся на трамвае, решила, что кто-то разбился на машине. Не разглядев в нагромождении и обрывках вещей работы коллеги, приняв за чистую монету без всякого снобизма. Кто-то уносил с собой необходимые элементы. Кто-то приносил свежие цветы. Но, в конце концов, оставался еще телевизор, который, вероятно, никому не был нужен. Инсталляция не дожила до конца выставки, но Хиршхорн стал главным откровением выставки. Памятники все-таки нужны, они не ушли со сцены и в них имеется свой значительный потенциал. Еще была потрясающая инсталляция у Олафа Брейнинга во внутренних музейных хранилицах для витрин и стекол. Дверь в потайное, обычно закрытое место была маняще таинственно открыта. При полном отсутствии света куда-то нужно было пробираться в полной неуверенности, а действительно туда ли ты зашел. Но если ты хотел понять, то надо было пройти все до конца, необходимо было двигаться. За каким-то поворотом, когда коленки вконец слабели, ощущалась тотальная возможность чего-то самого страшного - вот-вот ты сгинешь безо всякого малейшего следа, в тусклых потоках света начинали вырисовываться очертания мотоцикла, откуда-то издали занимался хлопающий чадящий звук. Маленький детектив в напряженной непредсказуемости кошмара.

Главное, о чем нам хотелось бы здесь поведать, - это о грозно-пленительном диалоге между двумя вполне соотносимыми фигурами - Анжелики Кауфманн и Бориса Михайлова, ведшегося в один и тот же момент с разных исторических периодов. Событий отдельных, разведенных двумястами лет и все же сошедшихся параллелями в один и тот же отрезок времени. Анжелика - персонаж восемнадцатого, Борис - то, что сейчас. Но там и там имеется нечто очевидно общее. К тому ли это приходится, что ничего нет нового?! Борис Михайлов в издательстве «Скало» выпустил очередной солидный том «Case history». Анжелика Кауфман впервые за многие десятилетия предстала в полноцветье продукта творчества - живописи, графики. Специально к выпуску михайловской книги открыли пространства швейцарского фонда фотографии и показали наиболее выразительные образы мастера из Харькова. В огромных форматах. Нагромождением медных всадников, Фелиц-Екатерин. Но про украинских бомжей. Людей без определенного места жительства. Как утверждает Борис, он хотел поставить им монументы. Увековечив, запечатлить. Создать реквием, аналогичный коринской «Руси уходящей». В гармонии диссонанса. Внове было, что он стал работать с цветом и создавать такие музейно-эпические полотна. Впечатление для всех, кто готовился и ожидал, а ждали выставку Михайлова многие - ведь его любят в Цюрихе, все равно - глушаще шоковое. Рассказывают апокриф, что представитель российского Министерства культуры собственноручно хотел задушить его голыми руками за такие горькие снимки. Здесь также было ощущение неловкости и стыда в переживаемо-видимом, в поэзии конца. И была во всем нетипичность, нехарактерность подачи. То есть от него ожидали чего-то такого. Но художник просто раздавил. Жанр вызывал недоумение - то ли это документалистика с фиксацией моментов бытия, то ли эстетизация безобразного вышла на несъедаемые новые горизонты. Человек, гордящийся татуировкой Ленина и вживленными в член стальными шарами, дети-токсикоманы, понятливо игриво обнимающие отцветших дам. Блаженные девушки, дорвавшиеся выпить и помыться в квартире фотографа. Анжелика, конечно, иначе держалась в свою эпоху. В ее самом модном римском салоне возле Испанской лестницы подавали гостям деликатесы - табак, кофе, ликер и шоколад. Самые наимоднейшие редкостные гурманские продукты привозили из экотических стран, драгоценные вина - из Малаги, Сицилии. У Михайлова - герои бомжи. В Швейцарии никогда не было коммуналок с трогательными разбирательствами, «кого этот чайник?».Оттого-то и пошла именно из Швейцарии слава Кабакова. Возможно, от оригинальной необычности и зудения ко всему экзотическому. Анжелика - уроженка Кура, столицы кантона Граубюнден, имела замечательных заказчиков из России. Настоящих работодателей. Об этом мы уже писали (см. номер «Конотоп»). И у одного, и у другой какое-то упоение чрезмерностью что ли? Избытком прожитого, виданного. У них есть какая-то медлительная пластика-кружение героев. Пусть один предпочитает шероховатость небритого подбородка, потеки спекшейся крови и затуманенные голубые глаза, у другой все так повернуто, расставлено, прически уложены, драпировки расправлены. Героиня отсасывает яд из раны героя. И такая же поэзия обреченности, беспросветной смертельной красоты. Особое отношение к персонажам, убаюкиваемым и ласкаемым любовью творца. Но это не то, чтобы нагнетание негативного, вульгарного. Кто может судить искренность? У них - какая-то определенная серьезность в ощущениях собственных полномочий творца. Хотя и не исключаются поза, дурачливость, пузырьки шампанского. Кауфман стремилась к фиксации, оправданию чувств через античные одежды; Михайлову достаточно телогрейки, чтобы ощутить раскованноcть и увидеть в людях лучшее. А.Ш.

Вернуться