Группа московских художников "Сделано" практиковала такой тип встреч, как "Скотч-пати", так называемый "группенскотч" - вечеринки скотча, во время которых с помощью алкоголя, наркотиков и цветного скотча (в который участники встреч обязательно заматывались, предварительно раздевшись) мы старались достичь состояния готовности к групповому сексу. Группенсекс интересовал нас как телесная практика соучастия и одновременно эксперимент с преодолением границ, как область стирания границ сотрудничество/общение, работа/отдых (в силу того что наряду с проектным уровнем всегда существует реальная телесная практика - и наоборот), где появлялась бы абсолютная и тотальная коммуникация-любовь. В то время как понятие "коммуникация" отсылает как бы к определенному дискурсу - социологическому, исследовательскому и т. п., слово "любовь" означает что-то совершенно понятное и вместе с тем фундаментальное. Группенскотч был задуман нами как новая утопия, как элементарные, абсолютно выполнимые условия совместного существования. Восемь рублей за моток скотча красного цвета и восемь рублей за моток зеленого - вот и одежда, костюм скотчера. Другой мог быть одет в оранжевый и желтый - и так далее.

Почему группенскотч? Почему группенсекс?

Группенсекс представляет собой одну из наиболее часто обсуждаемых (в современном кинематографе, повседневном приватном общении и т. д.) тем - как некий эталон общения: снимаются художественные и любительские видео, вокруг существует ореол некоей запретности, табуированности и присутствует ощущение какой-то недосягаемости. Ведь предполагается, что это некая интегральная, синтетическая практика. Действительно, практика группового секса есть одновременно эвристическое исследование и реальный телесный опыт, и любой анализ напрямую связан здесь с участием.
Будучи предметом внимания модных режиссеров, молодежи и подростков, шутников и прочих, группенсекс, однако, не описан на каком-то буквальном языке: не вполне ясно, что это такое. Он мифологизирован и эстетизирован усилиями работников кино, отвергнут в рамках тех или иных моралистских дискурсов, многократно обсужден и постоянно обсуждаем. Но вот что важно - какие-то люди им занимаются (и приглашают к себе в гости со страниц, например, газеты "Знакомства"), а параллельно на эту тему читают лекции социологи и сексологи, теоретики гендера и др.
Но я думаю, что феномен художника представляет собой именно личную заинтересованность в обоих планах - идеи и реализации, проекта - и его построения. Речь не идет здесь о банальной формуле "теория + практика", "говорить + делать" и тому подобном; я только хочу сказать, что интеллектуальный дискурс рождается именно как оборотная сторона некоей физической включенности, определенной телесной практики. В этом и есть специальность интереса художника, фактически - конструирование помысленной реальности, экспериментация в рамках некоей ценностной шкалы, некоей аксиологии.
Но коммуникация (как и любовь) не рождается просто так. Например, она не может возникнуть у меня дома, когда я один. Для формирования и культивирования коммуникативного духа придуманы определенные условия - группы, школы, ассоциации, - некие условные, аналитические формы, в которых нечто - предположительно коммуникация - может возникнуть.
Исторический опыт относительно этих форм (семинары, баррикады и демонстрации) позволяет считать их - в коммуникативном плане - содержательно функциональными, потенциальными. Здесь можно вспомнить некую философскую тривиальность - о том, что нечто не рождается из ничего: феномен работы в группе предполагает - и это очень важно - определенный отказ от индивидуализма, авторства; только тогда может появиться что-то вроде "сообщества", "коллективного тела" и проч. С коммуникации не начинается - начинается с группы, с тусовки, с дружеских отношений, и не стоит отождествлять группу и коммуникацию, провозглашение какой-то общности и ее смысловое, подлинное, содержательное наполнение.
Самоидентификация посредством коллективных категорий начинается там, где предзаданные условия группового существования (выбор и декларирование общих позиций) начинают работать, обретать реальность. Не в этом ли смысл всех предзаданных форм: коммуникация -это то, к чему устремлен любой групповой проект, это то, на что он направлен.
Скотч стал у нас тем связующим звеном, которое, лишив возможности двигаться по отдельности, подарило ощущения и возможности - двигаться и быть вместе. Таким образом, проект "Скотч-пати" стал как бы лабораторией коллективности, а сам скотч буквальным материалом для создания коллектива: скотч как буквальный предмет, вокруг которого объединяются.

Самое интересное ожидало нас впереди: развернутая и пропагандируемая нами "мифология группы" - позиционирование в качестве реально существующего коллектива друзей-любовников - нашла своего реципиента, получателя.
Например, одна девушка написала письмо в журнал "Йес" - о том, что она действительно попробовала похудеть с помощью скотча, как то советовала группа скотчеров, увиденная ею по телевизору, и в результате у нее появились синяки и отеки. Журнал объяснил, что, она, наверное, замотала себя в скотч слишком сильно (так, что возникли отеки и т. д.) и что не надо заматываться слишком сильно. То есть основной, собственно, вопрос - о том, при чем здесь скотч, что такое скотч и что это за вздор (в принципе - худеть со скотчем), - все это осталось за рамками диалога читатель/журнал. Таким образом, мы были легитимированы в качестве общества, предлагающего в том числе и некие средства похудения.
Наша интенция "мы вместе - все к нам!" - была воспринята, деятельность и реальность существования принята на веру, мы стали реальным коллективом и обрели некую привлекательность. Эта привлекательность (заявленная массовость движения, общедоступность и прочее) была результатом масс-медийной поддержки. Кто-то снял сюжет, кто-то написал статью в журнал и т. п., и недолго заставили себя ждать некие модели репрезентации в отношении нас. И когда в медиа появилась информация о скотчерах, эта информация по-разному использовалась и воспринималась по-разному.
О нас - тогда скотчерах - снимался сюжет на ОРТ. Делал сюжет наш знакомый, который, как казалось, проникся идеей простой унификации внешнего вида, создания плодотворной коммуникативной среды и максимального ангажемента (в этом сюжете мы в том числе рекомендовали скотч для похудения). Но в конце сюжета он почему-то добавил - от себя, - что скотчеры делают свое дело "в поисках дешевой популярности". Потом оказалось, что это было необходимо, по приказанию редактора ТВ, чтобы сюжет вообще был допущен в эфир. Забавно, что молодежный канал, решившийся на репрезентацию некоторой практики сосуществования, намеренно оградил зрителя от интенции присоединения, лишив какого-то естественного импульса. И если быть вместе в каком-то "деле" - на героине или в банде - вредно и плохо, то, понятно, об этом не снимают привлекательных сюжетов. Но вот что интересно: дружеской коммуникации - тоже понемножку. Не больше, чем надо. Не больше, чем шесть-семь странных молодых людей.
Однако скотч создавался - как движение - именно как общедоступная практика, для того чтобы пригласить к соучастию возможно большее, непредсказуемое количество участников. Радикальность практики скотчеров состояла прежде всего в том, что скотчером мог стать каждый, предпринявший это элементарное усилие, и за этой манифестацией (нашим самопровозглашением) следовал весь комплекс мер, действий и отношений со стороны масс-медиа, зрителей, слушателей и т. д. Эксперимент скотчеров состоял прежде всего в "раскрутке" самой модели группы и инициировании внешнего мира на реакции. Проект "Скотч-пати", создаваемый как лаборатория коллективности, как некоторая деятельность "по направлению к коллективу", был репрезентирован в медиа как реальный коллектив, и именно это стало самой настоящей неожиданностью, поскольку концепция медиа относительно нас была именно репрезентацией группы. И это также дает надежду на то, что будущее скотча впереди и будущее - за скотчем.